— Сказки! — проверещал Енька. — Когда-то это ещё будет, да и будет ли. А пока у большевиков столько дыр штопать, что ой-ой-ой!..
Голос Прянишникова: — За что купил, за то и продаю, только племянничек у меня не пустозвон. Он с самим председателем Губисполкома каждый день за ручку!.. Что касается меня, так я последний год у Николы-Корня живу. Забиваю окна-двери — и прости-прощай здешний край. Под Грязовцем куда раздольнее!.. Заводик у меня там маслодельный построен не чета здешнему. И опять же пути сообщения: по железной дороге куда хочешь — на Вятку, на Ярославль, в Питер — всюду рукой достать…
Ещё целый час, а то и больше тянулся в Михайловой избе разговор людей, охваченных стремлением к наживе, к Обогащению.
Наконец Прянишников стал собираться. Дарья не захотела показываться ему на глаза. Перешла с камня за отвод. За крайней избёнкой, что с забитыми окнами, остановилась у древнего казённого столба. Стала по складам читать на серой доске чёрные, выжженные и просмолённые слова:
«Деревня Попиха. От Устья Кубинского 4 версты. Мужеского пола 29 душ, женского 27, дворов 13».
На улицу вышли все трое: Михайла, Енька и Фрося. Дорог и люб им богатый гостенёк Прянишников. Енька помог тестю в тарантас сесть; Михайла взнуздал и подседлал мерина, погладил по хребту, похвалил:
— Добёр конь, добёр. Я бы и мерина своего и жеребца за этого коня отдал бы, да ещё и сапоги сшил бы в придачу.
— У вас разве теперь две лошади? — спросил Прянишников, принимая из рук Фроси пеньковые вожжи.
— С самой пасхи две, — похвастал Енька, — жеребца приобрели, что-те тигра! Едва объездили.
— Глупо, глупо двух лошадей теперь иметь, — рассудил Прянишников, — лишний налог. А коль появились, у вас в избытке деньги, так вы их норовите в товар вложить. А ну, поберегись!.. Счастливо оставаться!..
Только сейчас Дарья сочла нужным и удобным зайти в Михайлову избу. Михайла и Енька молча посмотрели на неё, как на пустое место. Ефросинья из вежливости защебетала:
— Ой, какая ты, Дарья, несчастливая, к холодному самовару пожаловала, сейчас только-только до тебя чай отпили.
— Подумаешь, не велика и гостья, — ответила Дарья. — Да я не чай распивать и пришла… — вопросительно посмотрела на Михайлу, потом на Еньку. — Я с докукой к вам, Михайло: не дадите ли мне лошадки дня на четыре поборонить?
Михайла удивился:
— Дня на четыре? Где ты столько земли хапнула, на четыре дня боронить?..
— Да у нас на подсеке пустырь. Земля-то общая, с безлошадными бабами затеяла лён сеять.
Дарья умышленно не назвала своё предприятие «бабьей коммунией», зная, что Михайлу поразило бы это слово, и тогда пришлось бы уходить ни с чем.
— На четыре дня? Так, так… — Михайла стал староват и в хозяйских делах нынче всё чаще и чаще советовался с Енькой. Он и сейчас обратился к сыну:
— Давай, Еня, дадим ей рыжего мерина на четыре дня, а она за это в августе в жнитво пусть нам отработает с серпом деньков двенадцать.
— Можно! — согласился Енька.
— Двенадцать дней! — возмутилась Дарья, — двенадцать дней отрабатывать? Что ты, Михайло! Есть ли крест у тебя на шее? Не много ли будет?
— Крест тут не при чём. Сравни сама: бабья сила или сила лошади? — вмешался в разговор Енька. — Попробуй-ка, перетяни нашего мерина.
Сторговались и на том решили: Дарья или другая из баб отработает за лошадь десять дней.
Верхом на Михайловом Рыжке коренастая низкорослая Дарья сидела как богатырка. Старый хомут, подтянутый шлеёй, не ёрзал на шее лошади, а плотно прилегал к мускулистым плечам. Но одной лошади для обработки пустыря мало. Дарья ещё рассчитывала на помощь Николая Серёгичева. Тот не пожадничает, даст, хотя Сивка у него слабосильна и старовата.
Николай Фёдорович жил о тесной комнате порознь от двух своих отделившихся меньших братьев. Семья у него была большая. В тесноте да в суете Дарья не сразу смогла сосчитать всех его детей. Полдюжины насчитала, потом сбилась, так как дети часто стали выбегать из избы и перемешались с ребятишками соседа Бородулина.
Серёгичев сидел в углу на табуретке и сапожничал. Он отложил работу и освободил для Дарьи место на лавке.
— Садись да хвастай, как с Копытом поживаешь. Вот везение бабе, третьего мужика со света сживает, — пошутил Серёгичев.
— Да, уж везение! С Копытом живём ни шатко, ни валко, ни на сторону, а в общем сносно. Сейчас я без него. Бурлачит… Я к твоей милости, Николай Фёдорович.
Не спеша рассказала Дарья о своих намерениях, о том, как уговорила она двенадцать баб сообща обработать подсеку и посеять лён, рассказала о добытых семенах и о том, что нужны три-четыре лошади для обработки участка.
— А вы хоть пни выкорчевали? — перебил её Серёгичев.
— Нет, мы промежду пнями засеем. Пни нам не под силу. Мешают, правда, но как-нибудь.
— Не как-нибудь, а как следует, нельзя, почём зря, труд затрачивать…
Похвалив Дарью за её предприимчивость и назвав её первой ласточкой в волости, Николай Фёдорович согласился сам на своей лошади приехать помогать в работе артельным женщинам.