— Не посмеешь! В суд подам! Я из деревни никуда, ни ногой. Я наживал. Да поезжай ты со своей хромой Фроськой хоть в тартарары! Не сын ты мне!..
— Благодарю покорно! — скривился Енька, отчего его рыжее веснушчатое лицо передёрнулось и показалось отцу чужим и враждебным.
— Отца без пая тоже нельзя оставить, — вмешался хозяин постоялого двора, желая их примирить и прекратить спор.
— А велик ли ему пай надобен?! Долго ли ему, старому хрычу, жить осталось? Год-два? Так я ему на два года пять мешков муки оставлю. Жри! — рассудил Енька быстро и расчётливо.
Михайла ничего не сказал на это, только мутные слёзы покатились из его старческих глаз. Он вышел из-за стола и, стуча промерзлыми валенками по полу, переступил порог в соседнюю большую комнату, где, ругаясь, полез на печь.
— Что, с сыном не поладили? — услыхал Михайла голос Серёгичева.
— Выходит так, — жалобно ответил Михайла, — а ты здесь тоже на ночлеге?
— Тоже.
— Прянишников моего Еньку с потрохами купил. Ох, горе моё, отцовское горе, — тяжело вздыхая и всхлипывая, поведал Михайла.
— Прянишников и не такого Еньку купить может, — равнодушно согласился Николай Фёдорович. — Видели вы его там, в городе?
— Как же, видели. Ходили к нему в номера. Живёт как барин. Кого-то он угощает. Кто-то его угощает — не поймёшь. Еньке купчую бумагу дал с печатями. Слышал, поди-ка, ты наш разговор. Дом в Петергофе купил и подарил… Из-за этого и началось. Чёрная кошка пробежала между мною и Енькой… Нет больше у меня сына. Нет…
Из соседней комнаты слышалось, как Енька, побрякивая стаканом, сам себя убеждал:
— В Петергоф на Бабигонскую, дом номер тринадцать. Собственный дом! Надо переезжать, надо! И всё распродать, пока налогами не доконали.
— Налогами и там могут прижать, несчастный ты путаник, — угрюмо проворчал Михайла, выглядывая из-за кожуха.
— А ты, знай, помалкивай. Мне жить, не тебе. В мастерскую поступлю. Восемь часов в день отстукал, остальное на дому. Раз в неделю — базар. Можно и в Ленинград, там рядом, рукой подать…
Енька вышел из хозяйской комнаты, поздоровался с Николаем Фёдоровичем, развязно заговорил:
— А ты, большевик, как смотришь на мой переезд в Петергоф?
— Что же, город хороший, лучше вашей Попихи… Я там в четырнадцатом году служил в запасном батальоне…
— Вот я и говорю… — поторопился сказать Енька, принимая в похвалу себе слова Серёгичева.
Но тот не в утешение ему добавил:
— Никуда ты, Енька, сам от себя не уедешь. Из своей скорлупы ты не вылезешь. А всему виной твоя жадность. Ты и в Петергофе останешься тем же Енькой. Закваска у тебя не та, не подходит к нашему времени.
— Не шутишь?
— Нет, не шучу.
В студёную вологодскую зиму совпартшкольцы собирались в деревни на практику. Брали из кладовой неуклюжие чемоданы и сундуки, наполняя их книгами и газетными вырезками. Терентий Чеботарёв, как бывший избач, имеющий опыт работы в деревне, учебной частью был выделен руководить бригадой курсантов и получил назначение в домшинские и чёбсарские деревни.
В группе было семь парней, семь вологодских здоровяков.
Преподаватель истории партии, всегда гладко выбритый, причёсанный, строгий, никогда не допускающий шуток сугубо серьёзный товарищ, провожая курсантов, лишний раз напутствовал:
— Товарищи курсанты! Не одними беседами и докладами будет измеряться ваш большевизм. Мы будем через полтора месяца спрашивать с вас действительную работу: чем сумели вы на деле оказать помощь крестьянину? Только не сдавайтесь перед трудностями, а трудностей там, ребята, не мало…
Чеботарёву было лестно ехать бригадиром в деревенскую глушь, в незнакомые места, без прикреплённого к его бригаде преподавателя. То, что там глушь, Терентий знал из беседы с секретарём Вологодского укома партии, который предупредил его и отъезжающих с ним курсантов.
Секретарь, пригласив всю группу курсантов к себе в кабинет, сказал им:
— Не утешайте себя, товарищи, надеждами на то, что народ около станции Чёбсары мирный и культурный. Самогонка, хулиганство, сектанты разных течений — «беседники», «скрытники» и прочие — живут там на хуторах и в деревнях. Течение у них разное, но русло одно — это укрыться от мирского зла. А злом они считают маслодельные и сельскохозяйственные артели, налоги, заготовки, избы-читальни, социализм, — всё это по-ихнему — зло. И ведут они борьбу против нас совместно с духовенством и кулачеством. Конечно, за полтора месяца гор не своротите, но сделать можете многое, если напористо, по-большевистски возьмётесь за дело…
От станции до исполкома и волостной избы-читальни — километров пятнадцать. Холодная ночь, незнакомая лесная местность. Ребята обуты, одеты легко, не по зимней погоде. В темноте толкаются, прискакивая, бегут за скрипучими полозьями повозки, но согреться никак не могут. Слишком безжалостен, лют мороз, а их «продувная» одежонка годна разве только сходить на час погулять по вологодским тротуарам. Остаток ночи совпартшкольцы провели в исполкоме на отшибе от деревень, рядом с погостом.