— Мы, наши отцы, деды и прадеды испокон веку трудились на нашей земле тихо, без шума, без треска. Ты себе пашешь, а птицы небесные подбирают, уничтожают червей и всяких букашек-вредителей, от того и урожаи были хорошие, и хлеба всем хватало. Так ведь? А попробуй пусти на поле сеялку или, ещё хуже, трактор; сколько шума! Сколько треска! Птицы и близко не покажутся. А черви и всякие букашки, рады-радёхоньки размножаться и подтачивать посевы. Вот он вам и весь прок от машин!.. Пожалуйста, покупайте их как можно больше, если вы сами себе враги, если хотите снизить урожаи…
Прянишников тряхнул головой и прищуренным хитрым взглядом обвёл всех усть-кубинских земляков, словно высматривая себе сочувствующих. Но все молча ждали, что ответит Серёгичев.
— Вот загнул! Вот загнул! Надо же суметь выдумать такую провокацию. Глуповато, но тонко придумано, — проговорил Николай Фёдорович и погрозил пальцем Прянишникову почти у самого его носа.
— Вот гидра! — послышался чей-то злой голос из толпы. — В ГПУ его за такие слова!..
— Советская власть даёт крестьянам машины на льготных условиях, а он, стервец, говорит — птичек напугаете…
— Сразу видно, о каких птичках речь ведёт, сам он птичка из этой стаи!
Шум разрастался. Прянишникова окружили — нескоро выберешься.
— Нет, позвольте, позвольте, — возмутился и заволновался он. — Если спорить, так спорить полюбовно…
— Нечего позволять!
— Полюбовно?! Ха-ха! Кулацкая морда!.. Подбородок с две рукавицы; брюхо-то отожрал, хоть подпорки подставляй. Полюбовно? Ха! Захотел полюбовно объясняться. Да ты кто? Гидра! Мироед…
— Граждане, да такую гидру в восемнадцатом году — раз, и нет ваших!..
— Обнаглели, дьяволы.
— Взять бы да с моста в Золотуху брякнуть!
— Засудят.
— За такого-то? За паразита?..
— Никогда…
Серёгичев презрительно отвернулся от Прянишникова и, вскочив на облучок розвальней, обратился к толпе, как на митинге:
— Товарищи! Дискуссии не возбраняются, ежели культурно их вести. А тут я слышу, некоторые из наших мужичков не те слова говорят. Сбросить ихнего брата всегда успеем и, сумеем. Но видно, пока ещё не наступил подходящий этап… Вопрос спора не в этом, а в том, для кого страшны в деревне машины и тракторы? Для птичек ли?.. Нет! Я говорю — нет!.. — ударил себя в грудь кулаком Николай Фёдорович. Не в силах сдержаться от нахлынувшего гнева, твёрдым голосом, будто остроотточенным топором он отрубил с плеча:
— Машины в сельском хозяйстве — это оружие против кулаков-мироедов. Это облегчённый труд! Это повышенный урожай! Это окончательная гибель Прянишниковых. Нет, господин нэпман, хоть ты гидра первогильдейская, хоть, ты и над кулаками кулак, но твоя птичья песенка никого не одурачит. Машины потоком пойдут в деревни. Весной их поступит к нам ещё больше. Скорей бы нам своих отечественных тракторов дождаться, да побольше… Граждане, расступитесь, пусть он катится. Далеко не уйдёт. Подведёт его собственная брехня, подведёт!..
Не дожидаясь, чем кончится речь Серёгичева, Прянишников надвинул на лоб пыжиковый треух, пробился сквозь ряды столпившихся мужиков и пошёл в ярмарочную гущу, не спеша, вперевалку, помахивая на ходу портфелем.
Немного погодя Николай Фёдорович сказал Чеботарёву:
— Так вот, Терентий Иваныч, учись. Постигай партийную науку. Вооружайся. Без политической грамоты голыми руками за такую гидру браться трудно. Вот он ходит по ярмарке, где контрреволюцию сболтнёт, где приглядится, да ухватится за что-нибудь, скупит, чтобы нажиться. Зря он, гад, шагу не ступит… Ну, мужики, готовы? Поехали!..
Кресткомовокий обоз, нагружённый сельхозмашинами, скрипя полозьями по укатанному промёрзлому снегу, тронулся в путь.
Простившись с Николаем Фёдоровичем, Чеботарёв, направился в Совпартшколу.
В кабинетах за столами, поскрипывая перьями, шелестя книжными листами, сидели сосредоточенные совпартшкольцы. Терентий взял из шкафа томик Ленина и сидел до тех пор, пока все товарищи не разошлись по комнатам общежития, пока не пришёл дежурный гасить электрический свет…
Кресткомовский обоз был уже далеко в пути к Устью-Кубинскому. Становилось холодно. Метель-позёмка курилась на снежных сугробах, переметала разъезженную, разбитую дорогу. Лошади останавливались и ржали, словно просили своих хозяев дать им до утра передышку в первой попутной деревне. Где-то в стороне справа, за пустошами, в кубинском пустоплёсье, недалеко от большой дороги выли волки. Но волки не страшны, когда едет целый обоз. У каждого возчика в передке розвальней имеется топоришко, а у самого Серёгичева спрятан за пазухой семизарядный надёжный револьвер.
Начались кубеноозерские деревни; проехали, мимо Морина и церкви Василия Великого, что на Едке-реке. Свернули вправо. Осталась одна небольшая, вся из крашеных домиков деревенька Акулово. Дальше — озеро и пожни вёрст на тридцать до Кубинского устья.
— Поедем ли сразу дальше или здесь заночуем? — спросил Николай Фёдорович земляков.
— Заночуем. Кони устали, сами застыли…
— Сворачивай в Акулово!..