Усть-кубинский комитет крестьянской взаимопомощи командировал на ярмарку Николая Фёдоровича Серёгичева за сельскохозяйственными машинами. Серёгичев закупил в сельхозкооперации десять молотилок, десять сеялок и несколько сортировок. Машины без всякой упаковки были расставлены на розвальни и надёжно привязаны. Окрашенные то голубой, то яркокрасной краской, они радовали Серёгичева своим привлекательным видом и поистине казались прочным звеном между городом и деревней.
Довольный Николай Фёдорович перед отправкой обошёл свой обоз, поглаживая машины и проверяя — крепко ли они привязаны, чтобы в пути на раскатах не смахнуло их с розвальней. Переднему вознице наказал:
— Поедешь, смотри, встречным не уступай дорогу, не сворачивай. Вы везёте самый дорогой, общественный груз. Сломать легко, а попробуй починить — в копеечку вскочит…
Обоз с машинами стоял перед отправкой на окраине ярмарочной площади. Возницы собирали в кошели разбросанное под ногами сено, готовились по команде Серёгичева к отъезду. И вдруг около них показался Прянишников.
Терентий, провожавший своих, земляков, толкнул в бок Серёгичева:
— Смотри-ка, настоящий нэпман.
— Кто, где?
— Да вон, землячок-то, присматривается к вашим машинам…
— Ага, узнаю! — Серёгичев достал кисет и стал свёртывать цыгарку.
— Не крути, угощу папиросой, — не здороваясь, достал блестящий портсигар подошедший Прянишников. Одет он был по последней моде: пыжиковая шапка, пальто из наилучшего чёрного драпа с длинным каракулевым воротником, на ногах высокие белоснежные бурки, отделанные жёлтым хромом. Жёлтый портфель с блестящими застёжками, и если бы не два массивных золотых перстня на пухлых пальцах левой руки, можно было бы подумать, что это видный представитель из Наркомфина или Центросоюза.
— Не привык я к папиросам, — отмахнулся Серёгичев.
— Бери, бери. Аромат! Затянешься — круги в глазах, как радуги, выступят.
Оба закурили. Терентий отошёл немного в сторону и сел на розвальни. Отсюда он не только слышал их разговор, но даже уловил действительно приятный запах папирос.
— Ну, как, всё ещё в большевиках ходишь? — скривив гладко выбритое обрюзгшее лицо, спросил Прянишников.
— К чему такой вопрос? — насторожился Николай Фёдорович и, чтобы не остаться в долгу, спросил: — А ты ещё до сих пор в гильдии мироедов?..
Разговор сразу же принял острый характер. Но Прянишников спокойно ответил:
— Нэп, ничего не поделаешь, чем могу — служу. Если не пол-Москвы, то четверть Москвы маслом со своих заводов снабжаю. Вот тебе и мироед!..
— Силён, пока силён, — покачал головой Серёгичев, — и у нас там слышно, что на грязовецких мужиках далеконько ты заехал, высоконько поднялся. Эх, плутяга, с высоты такой тяжеленько тебе придётся падать.
— А мы соломки подстелем!
— Не поможет.
— Не поможет — не надо. Неизвестно ещё, кто раньше падать будет.
— Известно. Это вопрос бесспорный!
— Давай-ка не будем раньше времени решать, — стараясь казаться спокойным и уверенным, предложил Прянишников, показывая на машины, спросил:
— Частным путём добыли или как?
— Нет, не частным, организованно для кресткома.
— Для кресткома? Хм!.. — ухмыльнулся Прянишников. — Не понимаю, что за слово. Ну, «ком» — это понятно, у вас всё скоро комом пойдёт, а «крест» зачем к этому слову приплели?..
Терентий в полуоборот посмотрел на Николая Фёдоровича, мигнул ему: «Крой по всем швам, не щади такую сволочь!».
Серёгичев, правильно поняв Чеботарёва, вздохнул всей грудью, бросил в снег недокуренную цыгарку. А народ — свои усть-кубинские и других волостей мужики и бабы уже начали их обступать и с любопытством прислушиваться. Серёгичев, слишком обыкновенный бородатый мужик, одетый в перешитое из солдатской шинели пальтишко, бойкий на язык, напустился на своего противника:
— Не злоязычничай, шельма, не издевайся над нашим советским словом, — сказал он не совсем спокойным голосом. — Ты отлично знаешь, что такое крестком. А если в твою, слишком умную, башку не вместилось эта слово, изволь, поясню: к о м и т е т к р е с т ь я н с к о й в з а и м о п о м о щ и.
— Ах вот оно что! Вся голь-шмоль. Ни к чему всё это, ни к чему. И машины ни к чему. Один вред от них мужику только. И немного ума надо, чтобы понять это…
— Поделись тогда своим умом! — выкрикнул из толпы Чеботарёв, подумав: «Чтобы бороться против таких типов, надо знать их вдоль и поперёк и в разрезе».
Прянишников, довольный тем, что в разговор вступился кто-то третий, и видя, что его спор с большевиком люди хотят слушать, спокойно и вкрадчиво стал убеждать окружающих: