Когда речь зашла о кустарках-кружевницах и о частниках, наживающих себе капиталы, Терентий впервые почувствовал, как ему кстати оказалась усвоенная в Совпартшкола политэкономия. Он говорил с увлечением, не торопясь, и, казалось, прислушивался к каждому своему славу.
— Меня удивляет, — говорил он, — почему здешние женщины-мастерицы кружевных изделий до сих пор пресмыкаются перед частником? Не пора ли догадаться о той выгоде, что несёт артель не купчикам-толстосумам, а труженицам?.. У меня на родине, в Устье-Кубинском и в окрестных деревнях кружевницы, роговщики и даже горшечники все объединились в артели, и никакой частник-скупщик не приберёт их к своим рукам, потому что люди поняли, в чём шла, а, сила — в организации, сила — в кооперации… Многие частники в наших усть-кубинских краях, вытесненные артелями, вынуждены были удрать кто куда, искать себе злачных мест для наживы там, где люди ещё не нанимают кооперативных преимуществ и выгод…
Он говорил долго. Выпады подкулачников прекратились. Докладчик, расстегнув ворот красной сатиновой косоворотки, «закругляй» свою речь, подсказывал собранию фамилии тех женщин-активисток, которые по его мнению и по согласованию с председателем Ломтёвского сельсовета, могли быть избранными в правление артели.
Перед тем как проводить запись кустарок в артель, выступил в числе многих других сторож сельсовета бедняк Иван Льдина. Сухой, сгорбленный многолетними трудами и старостью, Иван Льдина, когда выступал на собраниях, всегда любил подкинуть модное и мудрёное, хотя бы и непонятное ему словцо и не скупился на жесты, хотя бы в них и не было надобности. Поддёрнув на себе заплатанные штаны и подняв резким движением руку, Льдина агитировал:
— Я, граждане, в своём внеочередном слове предлагаю и прошу, за все треплики и помешательства докладчику, уволить с собрания кружевного закупщика. Делать ему тут нечего. В артель он не пойдёт — фактура! В правление его не выберем — тоже фактура, а не реклама… Для стеснения кустарок сидит он тут, как чирей на носу! В трениях он не имеет права говорить и не позволим!.. И зря он тут сидит и потеет в своей лисьей шубе. Вон его отсюда!.. Возражений нет?..
Миронов хотел возражать против такого решительного предложения Льдины, но оказалось незачем. Пока он стучал карандашом по столешнице, перекупщик, нахлобучив шайку, попятился к двери и, выходя, ехидно бросил:
— Я и без вас обойдусь… А вот вы, бабы, попробуйте. И месяца не просуществуете. В ноги мне будете кланяться, а я скажу: «нет, с артельщиками я дела не имею!..».
— Кулацкая агитация! — воскликнул Чеботарёв вслед уходящему из сельсовета перекупщику. — Знаем, слыхали, не ты первый и, не ты последний лишаешься опоры. Довольно чужими руками жар загребать…
Собрание продолжалось гладко, только под конец разыгралась неприятная сцена между сторожем Льдиной и его женой Евстольей.
Большинство кустарок уже значилось в списке организуемой артели. А некоторые женщины, нерешительно переминаясь, говорили:
— После поступим, если у вас хорошо дело пойдет…
— Кто следующий? — выкликнул Миронов.
Воздержавшиеся отмалчивались. Молчала и Евстолья, жена Льдины.
Сначала Льдина искоса посматривал на Евстолью, потом толкнул её в бок.
— Ты чево это, опять в принцип ударилась?
— Ни во что не ударилась.
— Пишись!
— Не буду!
— Эка единоличная плетея!.. Да я все твои коклюшки топором изрублю, не дам на частника кружева плести.
— Не запугаешь! Моя воля, ныне бабье равноправие.
Видит Льдина — не справиться с женой добрым словом, ругнул её полушопотом, а в президиум крикнул:
— Пишите мою Евстолью!..
— А я не хочу!
— Насильно не можем, — сказали из президиума.
Терентий, довольный результатами собрания, вытирая на лице пот, шутя заметил Льдине:
— Ты что ж, дядя Иван, мало поработал с женой? Смотри-ка, она в хвосте у других плетётся.
— Вот я и говорю тоже самое, — как бы извиняясь, пролепетал Льдина и снова начал увещевать жену. Та не поддавалась. После долгих пререканий и ругательств Льдина сказал ей.
— Ты у меня несознательный миниум! Вот возьму да и разведусь, тогда запоёшь…
— Ми-ни-ум?! — повторили соседи.
Раздался хохот.
Евстолья не стерпела оскорбления, покинула собрание. За воротами она стояла на снегу и протирала глаза передником. Выходили на улицу Миронов и Терентий уговаривать Евстолью.
— Нет, я ему, дьяволу, не прощу: каким ведь словом неслыханным обругал при всём честном народе. Все на смех подняли… Научите, добрые люди, как на Льдину в суд подать? — всхлипывая, спрашивала Евстолья.
Терентий и предсельсовета кое-как убедили её, что муж пошутил и обижаться тут не на что.