— Ну и Енька, в письме-то он весь, как голенький, виднее, чем на фотографии. — И глубокомысленно заключал, как бы не в обиду хозяину: — Всяк человек равен самому себе…
Кстати сказать, Афоня Додон был неплохой грамотей, кое-что он читал на своём веку, мог иногда в разговоре ввернуть толковое, вычитанное и пережёванное словцо, но это чаще всего случалось с ним, когда он вступал в спор с кем-либо из посторонних людей, смотревших на всё свысока. Тогда Додон был непрочь блеснуть своими познаниями.
В Попихе да и в других деревнях хорошая книга считалась редкостью. Если она появлялась каким-либо случаем, то её носили из деревни в деревню, по вечерам читали и перечитывали вслух. Читали и слушали и верили каждому печатному слову; многие верили даже сказкам, не говоря уже про былины. Само слово «былины» заставляло верить: быль, былина — значит так было. А потом — как не верить даже сказкам, если жития святых великомучеников, явления икон, исцеления и прочие писанные чудеса — это тоже сказки, притом самые путаные и противоречивые, а верить в них заставляли и в школе и в церкви.
Однажды Терёше, а вместе с ним и Додону, неожиданно подвалило счастье. Взяли в армию учителя Коровинской школы Ивана Алексеевича. Перед тем как ехать на службу, он вспомнил своего ученика Терёшу Чеботарёва и принёс ему подарок — большую связку книг.
Никогда и ничему так Терёша не радовался, как этому подарку.
Среди книг были классики русской литературы и книги по естествознанию.
Додон быстро перебрал все книги, сказал с похвалой и благодарностью за Терёшу:
— Спасибо вам, Иван Алексеевич! Сразу видно хорошего человека: знали, кому такой подарок принести. Парень он у нас хоть и безотецкий, но стоящий, не баловень и не глупый. Да и книги тут все такие, что ни одной не откинешь. Вот, Терёша, благодари своего учителя. Прочитаешь всё, да не по однажды, — будешь знать немало…
Михайла не усидел на липке, оставив работу, заинтересовался:
— А про Руслана и про царя Салтана есть?
— Есть! — отвечал Додон.
— А про отца Серафима и патриарха Гермогена есть?
— Нет, этого хлама у Васи Сухаря поспрашивай.
— Ну, ты всегда против ветру дуешь, — обиделся Михайла на дерзость Додона и стал молча рассматривать в одной из книг картинки войны 1812 года.
— А я так и решил, — заговорил Иван Алексеевич, обращаясь ко всем находившимся в избе у Михайлы, — меня теперь взяли в армию, домой, на родину, посылать книги — чего доброго, потеряются. А тут пусть Терёша читает да меня вспоминает. Кто знает, вернусь ли? Ну, у меня, конечно, просьба: не только сам читай, но и другим давай. Книги пишутся не для того, чтобы их прятали, а для того, чтобы они были в ходу и пользу приносили.
— А я их запишу, и кто станет брать, буду записывать, чтобы не терялись, как в настоящей библиотеке! — говорил Терёша, взирая на Ивана Алексеевича глазами, полными любви и благодарности.
А Додон посмотрел на учителя и особенно пристально на его сапоги, сказал:
— Давайте-ка, Иван Алексеевич, я вам на отъезд в солдаты, в благодарение за книги, подмётки подобью и каблуки поправлю.
— Вот это пожалуйста, спасибо, спасибо!.. — И разутый учитель часа три сидел у них и разговаривал, охотно отвечая на все вопросы Михайлы, Додона и Терёши.
Потом, узнав о том, что у Чеботарёвых сидит учитель, прибежал к концу беседы Алексей Турка. Запыхавшись, он по-свойски протянул Ивану Алексеевичу руку, как старому знакомому, с которым, однако, никогда не встречался и знал лишь понаслышке как о хорошем, незаносчивом человеке.
— Наше почтение редкому гостю, добро пожаловать! Посидите да поговорите. Не угодно ли моего табачку?..
За куревом, и пока Додон чинил учителю сапоги, у Турки немало нашлось вопросов.
— Так, говорите, и вас забрили? — спрашивал Алексей.
— Да, взяли, — отвечал равнодушно учитель.
— Смотри-ка, до наставников добрались! И когда она, проклятая, кончится?
— Повоюют, повоюют, да и кончится. Всему бывает конец.
— Да, но и концы бывают разные. Кто кого, по-вашему, одолеет?
— Как всегда, одолеет сильный слабого.
— Это как есть. Только, сдаётся мне, худо наш царь к войне готовился, — не унимался Турка.
— Царя-то можно и не касаться, — вставил Михайла. — Не нам его судить.
— А почему бы и не посудить?! — возразил Алексей. — Пора перестать народу своего шопота бояться. Глядишь бы, и царь с чиновниками прислушались к людской молве да по-другому все дела повели, чтоб и народу легче жилось и чтоб на войне наша брала.
— Где уж там «брала»! Хоть бы своё-то не отдавали. Да, плохо дела идут, плохо, — говорил опечаленный учитель; видно, служба в армии ему не очень-то улыбалась, — а, впрочем, нет худа без добра. Ход событий к тому идёт, романовская династия за триста лет изжила себя, что-то в конце концов должно произойти, на смену старому что-то новое должно быть.
— Пока этого дождёмся, сколько людей погибнет! — заметил Турка.
— Даром ничто не даётся. Вот и я пойду служить. Кто знает, быть может, в свои тридцати лет придётся кости сложить где-нибудь в Галиции. А по правде сказать — погибать не хочется, хотя, рано ли поздно, смерть — неизбежность для каждого.