Однако цензор Пастухов не принадлежал к числу бдительных и заботливых людей и, видимо, штемпель свой прикладывал, иногда не просматривая солдатских писем. Этим только и можно объяснить, как могло проскочить с далёкого фронта весьма непатриотическое письмо.
Вслед за нижайшими поклонами всем родным и знакомым Енька писал:
«Милой тятенька Михайло Александрович, уж не сердись на меня, а дозволю сказать тебе прямо по-солдатски. Идёт война, ни конца ей, ни краю не видно, и за что воюем — неизвестно. Как дождь польёт, так в воде до самого пояса сидим, и высунуться из окопа нельзя, если не хочешь пули. Сундучок с твоим благословением родительским австрийцам на память оставил, когда пёрли нас без оглядки с Карпатских гор. Ох, и встали нам эти горы в копеечку! Сколько людей, сколько лошадей погибло, видимо-невидимо! И проклинал я тебя, тятенька, зачем ты мущиной, а не женщиной на свет меня произвёл. И нет никакой надеи домой выйти живым-здоровым. Молю бога, чтоб искалечили, — тогда уж что будет. Наплевать и на крестик, что Копыто выслужил, своя жизнь дороже, не крестикам завидуем мы, а тем, кто сидит теперь дома, у бабы за спиной, да чаи распивает. И ещё прошу тебя, родитель мой, — поглядывай за Фросей, моей супругой, чтобы блудить не вздумала без меня, а то вернусь и голову ей оторву, как пуговицу. Так пусть она подолом-то зря не трясёт без меня, а по хозяйству будет порачительнее и одёжу мою подальше приберёт, чтобы по воскресеньям Терёшка не надевал, — он, поди-ка, растёт и штаны мои ему и рубахи впору, мне самому это всё пригодится, — кто знает, хоть и не видно конца войне, а вдруг да мир приключится. По окопам такие слухи пошли, что и царя сменят и замирение тогда, авось, будет, только вы об этом никому не говорите, нашему брату война надоела, и пусть хоть на трон Алёха Турка вскарабкается, лишь бы людей бить перестали да всех по домам распустили. Пуля меня пока не берёт, а от простуды я не подохну, разве ревматизм ноги вывернет пятками наперёд. Зима за Вологдой во сто раз холодней здешней, и не каждый год она тут бывает, нынче была, потому как сюда много пригнали на убой вологодских, и архангельских, и сибирских, мужиков, они и стужу с собой сюда захватили. И ещё пишу вам, что самый страшный народ — это мадьяры, — злющие, воюют без пощады и в плен сдаются только по великой крайности, австрийцы — те просто не вояки. Письма я писал вам два раза в месяц, да, видно, не доходят, писал, писал — да и плюнул. И ещё спасибо тебе, дорогой родитель, что хозяйство из рук не ронишь, от этого сердце моё на спокое…».
Много раз заставляют Терёшу читать и перечитывать это долгожданное письмо.
А Додон, тихонько посмеиваясь, говорил: