Додон остаётся. Хозяину не приходится жалеть, что он его нанял: Афоня хороший сапожный мастер, к тому же весельчак, голосистый, неунывающий песельник. Каждую субботу он бреет бороду, оставляя длинные чёрные усы, волосы смачивает гарным маслом. Богу он никогда не молится — ни утром, после сна, ни вечером, перед сном, ни за стол садясь, ни из-за стола выходя. И Михайла, несмотря на свою религиозность, не осмеливается ему выговаривать.
…Однажды перед каким-то большим праздником Михайла и Терёша приходят с Додоном в баню и при свете коптившей лампушки видят на его теле причудливые несмываемые изображения.
— Что это у тебя, Афоня, такое? — интересуется Терёша, держа коптилку перед Додоном.
— Грехи молодости, татуировка.
— Господи! Как ты измалёван! — дивится Михайла. — Зачем же ты рожу себе ещё не изукрасил? Уж заодно бы.
Додон черпает из ушата шайку тёплой воды, садится в угол. Терёша неотступно вертится около него, рассматривая накожные изображения.
— В иной книжке нет столько картинок, сколько их на тебе, — говорит он.
— Да осмотри ты всего, больно любопытен, — Додон встаёт и дважды поворачивается на месте.
На груди у него львица с приподнятым хвостом, а ниже, на животе, надпись по-печатному «Се лев, а не собака». На правой руке выше локтя — русалка с распущенными волосами, с чешуйчатым хвостом, вьющимся вокруг руки, без надписи. На другой руке — обнажённый кинжал кончиком касается сердца, изображённого в виде червонного туза. На спине чего только не было: крест, якорь, змея, стрела, цветок с лепестками и ещё какие-то завитушки.
Додон никогда о себе не рассказывает, чей он, откуда родом. Разве из его песен и можно понять, что он в детстве был беспризорным, потом с тюрьмой породнился, зимогорил, собирая куски христа ради. Наконец надоело ему всё это — стал сапожником.
Песни у него особенные, казалось, никто, кроме него, не поёт и не знает таких песен:
Слова этой песни давали понять, что Додон «нагулян» и брошен незамужней матерью.
Иногда Афоня предавался воспоминаниям и на другой лад распевал звучно, захватывающе:
«Наверное, у него и имя-то не своё», — думает Михайла, с интересом слушая неслыханные песни.
А Терёша упрашивает:
— Ты мне, Афоня, дозволь с твоих слов списать этакую песню.
— Не советую, Терёшка, глупости всё это… грехи молодости… — говорит Додон. — Погоди, обживусь я и тебя кое-чему научу, только не песням. Научу цветы бумажные делать, голубей из дерева вырезать, да таких, что сам дух божий позавидует, а Михайла такого голубя на пасху обязательно перед иконой повесит и, будет ему молиться…
Слова у Додона не расходится с делом. В воскресный день он берёт сырое полено и сапожным ножом вырезает подарки Терёше. Голубь получается прекрасный, хвост распущен веером, крылья расправлены, и если его выкрасить в голубиный цвет, то не отличить от настоящего. Он висит на ниточке под потолком и крутится то в одну, то в другую сторону. Соседи приходят нарочно смотреть и хвалят.
Скоро по всей Попихе не было ни одной избы, где бы не кружились под потолком Додоновы голуби. Потом он делает букеты из разноцветной бумаги. Цветы в его руках вырастают, как живые. Приходят девчата, заказывают наделать цветов для украшения подоконников в горницах. За это украдкой от родителей они несут Афоне яйца, сметану и пареную бруснику. Додон не скуп и тем, что перепадает ему, делится с Терёшей.
…Однажды, засидевшись заполночь, Терёша усталый, зажмурясь, часто зевал. Михайла, чтобы отучить его от дремоты и развеселить Афоню, схватил дегтярную мазницу и ловко провёл Терёше по губам. На глазах у того показались скупые слезинки. Додона хозяйская выходка ничуть не рассмешила. Он сердито вырвал из рук Михайлы мазницу и сказал твёрдо и угрожающе:
— Михайло! — и больше ни слова.
Достаточно того, как это было сказано и какой свирепый взгляд Афони скользнул по лицу хозяина. Додон тяжело вздохнул, будто гнев из себя выдавил, и, обратясь к Терёше, проговорил ласково:
— Ты, парень, выполощи рот и ступай ложись спать, — да, да, ложись, а твоё дело я за тебя доделаю.
У Михайлы язык присох. Супротив Додона не вымолвил ни слова. А Терёша постоял с минуту в раздумье, выполоскал над лоханью рот и молча полез на полати.
Михайла почувствовал, что тут дело кончилось бы плохо, если бы он только попытался возразить Додону. Как ни хотелось спать Терёше, он ворочался с боку на бок и не мог заснуть; он думал о доброте Додона, вспоминал Копыта, Алексея Турку, который недолюбливал Михайлу и редко стал бывать у Чеботарёвых.