Я шёл, насвистывая себе под нос весёлую песенку, чем то и дело раздражал лающих за заборами собак. Чистейшее звёздное небо над головой настраивало на некий мистический, глубинный лад, заставляя задуматься о том, насколько же мы оторвались от настоящей жизни в своих городских коробках.
Мой идиллический поход был неожиданно прерван острой болью в правой голени. Совсем не по-мужски взвигнув, я присел на корточки, прижав рукой больное место. Между пальцами потекло горячее, и я нащупал дырку в мышце размером с грецкий орех. Краем глаза увидел, как от меня в темноту шарахнулась в сторону худощавая низкая тень. Я подобрал с земли увесистый камень, привстал и охнул. Капец, раз меня укусила псина, то впаяют мне теперь месяц уколов от бешенства, а про алкоголь на свадьбе у друга можно забыть.
Из кустов под забором раздалось злобное ворчание, совсем непохожее на собачий рык. Скорее в нём прослушивалась бессвязная человеческая речь. Я уже было подумал, что у меня ум за разум от шока зашел, но тут лампочка придорожного фонаря заморгала и разгорелась сильнее. Свет вырвал из полумрака собравшихся в небольшую стаю четырёх странных мохнатых существ, стоявших столбом подобно сусликам и пожирающих меня широко посаженными, фосфоресцирующими, жёлтыми глазами. От их жутких оскаленных морд, похожих на сморщенные стариковские лица, меня прошила ледяная дрожь.
— Шухари! Господи Боже! — непроизвольно вырвалось у меня из сдавленного ужасом горла. Рука сама метнула в тварей подобранный камень. Вопль, полный злости, оповестил меня, что я чертовски удачливый метатель камней. Но упиваться своей меткостью было некогда, ноги сами понесли меня прочь от рванувших ко мне монстров в сторону тёткиного дома.
Бежать было около двухсот метров, и я нёсся, побивая все мыслимые и немыслимые рекорды в скорости. Частый топот небольших лапок преследовал меня по пятам, но я не позволил себе оглянуться. Их стало больше, они гнались теперь не только позади меня, но и справа, и слева. Воображение рисовало не менее полусотни монстров, жаждущих порвать меня на клочки.
Олимпийским прыжком я перемахнул через тёткин забор, пулей влетел на веранду, рванул на себя дверь, заскочил внутрь помещения и закрыл её за собой. Без сил опустился на дощатый пол.
— Ты чего телефон с собой не взял? Я звонила тебе! Ох, батюшки, — тётка не спала и тут же принялась обрабатывать рану на моей ноге. — Говорили же тебе, что ночью опасно. Я сама собиралась за тобой идти, но испугалась, да подумала, что пронесёт в этот раз…
Я помалкивал и терпел, пока тётка перетягивала раненную голень бинтом. Потом выдал:
— Тёть Том, раз полиция с этой пакостью справиться не может, то собирайте вещи и поедемте со мной, когда рассветёт. Здесь оставаться нельзя! Тут армию надо вызывать, раз полиция с егерями ни беса не сделала.
— Нет, не поеду, — она закончила перевязку, отодвинулась от меня и критически осмотрела свою работу. — Деды говорят, что когда большая стройка начнётся и фундамент заложат, они уйдут сами. Вышки мобильной связи они и вовсе не переносят. Потерпим.
— И что, будете по вечерам и ночам по домам сидеть? В туалет во дворе даже не выйти! — я начал уже злиться на её упрямство.
— Значит, будем, — спокойно сказала она. — По нужде и ведро на веранде сгодится. И армию нельзя звать, по поверьям если их перебить, то беды и несчастья ещё худшие начнутся.
Я хотел напомнить ей, что и скотина страдает, и старуха жертвой шухарей стала, но смолчал. Что она не знает, что ли, об этом? Хотят жить рядом с этой пакостью, пусть живут.
— Ну как нога? — спросила она.
— Получше, — ответил я, походив туда-сюда по комнате и набравшись храбрости. — Пойду ворота проверю, хорошо ли закрыты.
— Не стоит. Они кровь чуют издалека, сто процентов во дворе тебя ждут, сидят в саду или за сараем. Про туалет я тебе уже тоже сказала, — холодно проговорила тётя.
Не поверив ей, я подошёл к окну, отдёрнул занавеску. Жёлтые кругляши глаз маленьких чудовищ были повсюду: возле забора, у стены сарая, даже на любимой тёткиной лавке. Сидели и ждали меня. Я поспешил задернуть занавеску.
— Сидят? — спросила меня тётя.
— Сидят, — хмуро ответил я.
— Ну иди спи, будильник не ставь. Сама тебя разбужу.
Я согласился с ней и поплёлся на видавший виды, но удобный диван. На удивление быстро заснул, видно помнил, что шухарям в дом нельзя.
Утром проснулся бодрый, походил по выделенной мне для ночлега комнате. Боль в ноге почти не ощущалась. Выглянул в окно. Ночная прохлада уже уступила место теплу, принесённому солнцем, повисшем в безоблачном бирюзовом небе. Вся деревня давно проснулась и была наполнена обыденной жизнью: где-то тарахтел трактор, по двору важно расхаживали куры, петух взгромоздился на топорище колуна, воткнутого в колоду, а с пастбища, которое начиналось в сотне шагов за домом тётки, доносилось мычание коров.
Будто и не было никакого ночного покушения на меня. Всё вокруг дышало невообразимым спокойствием и неспешностью, которую невозможно найти в городах.
