У меня от его слов сжалось сердце. Почему? В тюрьму-то я попал, но только в роли начальника. Я знал, что добился в жизни кой-каких успехов, и Том Маккейб, видя это, очень мной гордился. Я вроде как стал добропорядочным гражданином, а он всегда мечтал об этом. Так почему же его слова меня задели за живое? Да очень просто: сколько бы тебе ни было лет, твои отношения с родителями — это что-то вроде выгуливания собаки на втяжном поводке. Чем ты старше, тем больше выбираешь поводок. Проходят годы, ты уходишь так далеко, что даже забываешь о поводке. Но, вполне предсказуемо, ты выбираешь всю длину поводка, или они по какой-то причине начинают наматывать его назад, и вот ты уже опять под боком у них — снова провинился, снова ищешь их одобрения. Ты можешь быть каким угодно сильным и независимым, но мать и отец всегда имеют над тобой власть.
— Может, вы слишком строги со своим ребенком, Том. — Я не мог себя заставить встретиться с ним взглядом.
— Знай вы моего Фрэнни, вы бы так не сказали.
— Может, я в его годы сам был таким, так что знаю, что говорю.
— Билл…
— Ваш заказ. — Элис с грохотом поставила передо мной тарелку. — Еще чего-нибудь?
Бледные желтки резко контрастировали с темно-коричневым, как древесная кора, беконом. Кулинарный шедевр а-ля Скрэппи.
Я улыбнулся ей. Она не ответила на улыбку.
— Что-то не так?
— Да. Я еще заказывал картофельные оладьи.
— Не, не заказывали. Тут вмешался мой отец.
— Заказывал-заказывал. Я сам слышал.
Элис нахмурилась и уперла руку в бок, без слов говоря: «Что, хочешь устроить скандал?» Мне вспомнилось, что, когда я был помоложе, мы, мальчишки, исходя от похоти при виде Элис, называли ее «сучка сисястая». Но было это в те далекие времена, когда мир еще не сделался политкорректным. Но я вспомнил про Элис и еще кое-что — куда как более важное.
Махнув рукой на картошку, я сказал:
— Бог с ним. Я от нее толстею. А вопрос вам задать можно?
Ее рука не убралась с бедра.
— Это смотря о чем.
— Вы знаете сына этого человека — Фрэнни Маккейба?
Ее лицо медленно расплылось в широкой улыбке.
— Конечно, я знаю Фрэнни. Славный парнишка.
— Славный? Как это? В каком смысле?
— А вы его не знаете? Здорово на него похожи. — Она взглянула на отца, согласен ли он.
— Мы о нем сейчас говорили, спорили, что о нем могут думать другие.
— Я же говорю — Фрэнни славный.
Голос ее снова зазвучал по-хамски. У меня возникло желание запустить ей яичницу в разрез платья, но я сдержался — сначала мне нужно было выведать у нее кое-что, а стоит ее вывести из себя, и пиши пропало.
— Значит, славный, и больше ничего?
Молоденькая официантка скосила взгляд на своего папашу. Он по-прежнему сидел, уткнув нос в свою туалетную бумагу, так что она могла поболтать с нами.
— Когда Фрэнни заявляется сюда с дружками, он разыгрывает из себя этакого крутого парня. Но без них он довольно милый и ведет себя очень даже прилично.
Прямо в яблочко! Давай-давай, Элис, расскажи-ка Тому эту историйку.
Но она, похоже, не собиралась вдаваться в подробности, и мне пришлось ее подстегнуть:
— Значит, славный? Это как?
— Да вот так. Я как-то поссорилась со своим парнем. Ну мы с ним, ясно, были никакие не Оззи и Харриет. Ну вот, раз вечером мы с ним тут здорово сцепились… — Она опять оглянулась — чем там занят босс. — Ну и я, совсем того… разревелась, ну точно припадочная. Хорошо, тут почти никого не было, только Фрэнни и заметил. Но он был такой славный! Он тут был без дружков, и мы с ним часа два проговорили. Его же ведь никто не заставлял. Не корчил из себя крутого, ничего такого, просто был славный. И говорил кучу всяких умных вещей. Он много говорил о людях вообще, и я потом много об этом думала. А на другой день он снова пришел. И пластинку мне подарил — я ему говорила, что мне она нравится, «Concrete and Clay». Ему этот диск тоже нравился. И это его тоже никто не заставлял. Парень он что надо, ваш Фрэнни. — Последнюю фразу она произнесла, глядя в упор на отца.
Я довольно хмыкнул.
— Хорошая история, Элис. А теперь как насчет моих картофельных оладий?
Теплота из ее глаз вмиг куда-то испарилась.
— Что вы сказали?
Подавшись вперед, я громко — Скрэппи услышал бы меня даже с того света — произнес:
— Я сказал, что хочу получить картофельные оладьи, которые я пока так и не получил, детка!
— Это там что такое? — раздалось из-за кассового аппарата. Голос напоминал вой артиллерийского снаряда. Услышав его, наша официантка галопом припустилась за моей картошкой.
А я тем временем принялся поглощать вредную еду со своей тарелки — великолепный вкус. Заправив в рот несколько кусков яичницы, я ткнул вилкой в направлении отца и изрек:
— Бывает, что и овца рядится в волчьи одежды, Том. Попробуйте как-нибудь потихоньку заглянуть ночью к нему в комнату — может, он читает под одеялом с фонариком.
Он ухмыльнулся глупости такого предположения. Враг общества номер один читает под одеялом? Но что-то в моих словах, видимо, тронуло его, и в следующую минуту вид у него стал такой, будто еще чуть-чуть — и он мне поверит.
