— Не Остап, а дядя Остап, мальчик. У меня сын такой, как ты. И тебе от меня тоже что-то нужно? Ну что, товарищ спортсмен, что ты на меня так смотришь? Алкаш, да? Да, алкаш. Твой внутренний голос правильно подсказывает — ты положишь меня на лопатки, ты сильнее, твой организм чище. Но я поднимусь и убью тебя, а ты этого сделать не сможешь. Понял, бройлер?
По Сашкиному вдоху я понял, что ему вдруг стало страшно. В это время он, наверное, ощутил холод в животе и позвоночнике — страх перед игрой без правил.
Мало быть сильнее — нужно выиграть, а еще нужно хоть несколько секунд побывать на очень шатком мостике — «или-или»: убить или не убить, быть убитым или не быть.
Когда Сашка пролепетал: «Хотел спросить…», — я сразу понял, что сегодняшнее «или» было не настоящим, оно было «учебным». И он в этот день, наверное, не стал сильнее.
— За что? Не объясню, — сказал Остап. — Слов нет. Убивать таких нужно. И таких, как я, тоже. Тебя можно оставить по малолетству. Тебе это трудно понять, ты еще щенок, а я волк. Я плохой волк, я загнанный волк. А он, — показал пальцем на Славика, — он шакал. Студент, ты можешь отличить шакала от волка, а волка от собаки по характеру?
Сашка промолчал. Я бы тоже промолчал — попробуй, разберись. Когда-то мне понравилась фраза «волк — собака Лешего». Хотел понять, кто такой Леший, и окончательно запутался.
В это время «двадцатирублевый» перевернулся на живот и подтянул колени.
— Лежать, я сказал, — процедил сквозь зубы Остап.
«Жертва» снова выпрямилась.
— Вот так, дорогой мой сосед. — Остап присел возле него. — Извини, конечно, обещал ногой, а получилось рукой — здоровья нет высоко ноги поднимать. — Он встал, посмотрел на небо, потом на студента и показал пальцем на веревку.
Когда Остап отошел метров на десять, «двадцатирублевый» резко вскочил и убежал в церковь жаловаться «шефу». Через некоторое время они вышли вместе, «обсуждая текущий момент». Подойдя к Сашке, Славик ткнул пальцем ему в живот:
— Ты с кем? Вроде с одной кастрюли хлебаем.
— С Остапом тоже хлебали, — огрызнулся Сашка.
— Сань, ну, ты брось развивать эту тему «волки, шакалы». Я, может быть, вообще верблюд по жизни.
— Все, — оборвал их Жора, — закрыли тему. С таким развитием событий мы сами можем остаться без работы. И без «бабок».
— И даже без бабки Иры, — «типа пошутил» Славик. — Шурику хорошо — у него…
— Послушай, философ, пошел бы ты поработал. — Жора показал пальцем на промасленную веревку на стене.
— Понял, не дурак. — Славик как-то незаметно «исчез» за углом церкви.
— Не переживай, студент, все будет тип-топ. Все по-взрослому, — сказал Жора «совсем по-дружески». — Сходил бы вернул Остапа. Если я пойду — опять драка будет. Он должен или уехать насовсем, или вернуться на работу. По-другому не получится. Устанешь от разборок. Сходишь?
— Схожу.
И мы пошли… Маленький дом бабы Иры был стар и приземист, но глиняная черепица и белые наличники на окнах придавали ему какую-то грустную веселость.
Если бы кто-нибудь когда-нибудь собрался построить мне будку — я бы хотел, чтобы она была похожа на этот домик.
Сашка остановился у раскрытого окна, а потом присел на лавочку под стеной. Я тоже услышал голос Остапа:
— Я тебя прошу, как родную мать: дай мне какой-нибудь травы, какого-нибудь зелья. У меня уже ничего и никого нет. Я все пропил. Если начну пропивать машину и гараж — загнусь, организм не выдержит. Думал, буду церковь делать — пить брошу. Не получается.
— Молиться нужно. Бога почитать. Он все видит, все простит. Делаешь что-нибудь и знаешь, что он за спиной стоит.
— За спиной? Нет. Он не должен стоять за спиной. За спиной черти стоят, я знаю. И кто же меня простит, кто? Я убивал, понимаешь? Я столько человек в землю уложил, что детей никогда не родить столько. В чужую землю, понимаешь. Знаю, у тебя в голове не уложится, что когда у нас зима, у них апельсины собирают. Ты ж за восемьдесят лет дальше церкви и огорода никуда не ходила.
— Отчего ж не понять? Братики мои тоже всю войну прошли. Один в сорок шестом от ран засох, другой восемьдесят три года прожил. А, поди, убивали не хуже других — полные груди орденов. Если б за одного убиенного медальку давали — и то сколько.
— И что же, оба в Бога верили?
— О Господи, кабы так. Коммунисты оба. Правда, тот, который больной был, тот тайно верил, я знаю. И Библию читал, и Сталина больше родной матери любил… А батюшка наш точно, как ты, пил. Цыгане его зарезали, прямо в поле и схоронили.
— И я кого-нибудь зарежу… или меня.
— Тебе бы хоть какую жену рядом, чтобы приголубила, приласкала.
— Была у меня ласкательница. Только кому я такой нужен? Им нужно, чтобы деньги и шмотки из загранки — это да, а убийцы и алкоголики кому нужны, да еще которые чуть ли не с обезьянами спали. Мать, дай стакан водки. Мозги сохнут и скрипят. Нельзя так резко бросать.
— Что ты, побойся Бога, не проси у меня, глаза у тебя страшные.
— Последний стакан, клянусь. Сдохну ведь.
