Через некоторое время баба Ира в больших тапочках, как на лыжах, не отрывая ног от земли, маленькими шажками, с большой железной кружкой в руке, не замечая нас, «прошуршала» в летнюю кухню за самогоном.
Когда мы вошли в дом, Остап сидел за столом, положив голову на руки. Он «перекатывал» ее от виска к виску, как будто укачивал кого-то маленького, который сидел внутри. На скрип половицы он поднял голову и посмотрел на Сашку:
— Сядь, прошу тебя.
Сашка сел на лавку, предварительно застелив ее газетой. Я сначала тоже прилег на полу рядом, но потом перешел в другой угол — как-то неуютно я чувствовал себя под иконами.
Вернулась баба Ира. Она поставила кружку на стол и положила свою маленькую сухую руку Остапу на голову.
— Пей, сынок, пусть тебе полегчает. Да простит… — Она повернулась к иконам, но, увидев Сашку, вздрогнула и убрала руку с головы Остапа, перекрестилась. — Испужал, Веревкин зять. Хоть бы голос подал.
И Сашка ответил ей, как врачу: «А-а-а».
— Да ну вас. — Бабка махнула двумя руками. — Издеваетесь над старухой, как хотите.
— Мать, а твои дети где? — спросил Остап.
— Бог не дал, — ответила она.
— Будь здорова. Сто лет тебе. — Остап в три глотка выпил водку.
— Сто лет нам ни к чему. Скушно уже, да и лень. — Она взяла у Остапа кружку, потрясла ею у него перед носом и сказала, наверное, совсем не то, что хотела сказать. — Может, молока кому кислого?
— Я вечером, мы сегодня до шести, — ответил ей Сашка.
— До шести еще дожить нужно. И не детское это дело на веревке висеть. Как упадешь об землю, как зашибешься — какая ж дура за пришибленного замуж пойдет? Эх, работники. — Она тихонько вышла из комнаты.
Долгое молчание нарушил Остап:
— Как ты на меня сегодня смотрел… Хочешь, орден подарю?
Сашка подошел к столу, вытер руки о робу и взял с ладони орден «Красной звезды».
— Положи обратно, интеллигент. Двумя пальчиками. Видел бы, за что мне его дали — три месяца мяса не жрал бы, — сказал Остап.
Сашка вернул орден на ладонь и после долгой паузы спросил:
— А как твое отчество?
— Африканыч, — передразнил его Остап.
— Не смешно.
— Мне тоже, потому что я скотина. Утром сегодня проснулся — какая женщина рядом была! Обниму ее — отпускать жалко. В шесть часов утра говорю ей: прости, маленькая, мне нужно идти, люди ждут. Кто меня ждет, скажи. Какие люди? Тебя ждет кто-нибудь?
— Бабушка.
— Ты еще херувимчик, Саша, реальной жизнью еще не запачкан. А я сволочь… Утром орден в кулак положил и говорю сам себе: пусть отсохнет рука, если еще когда-нибудь поднимет стакан с водкой. Пойти, отрубить ее, что ли? Нельзя так больше. Слышишь, давай простим мне сегодняшний залет. Двести грамм из рук бабы Иры — пусть это будет живая, или совсем мертвая вода. — Остап покосился на иконы, хотел перекреститься, но только трясанул головой и опустил руку. — Все в сад.
Через несколько минут они уже сидели под яблоней. После «лекарства» Остапу явно полегчало. Теперь ему нужно будет «исповедаться» — видели мы уже такое, ох, как много раз. Если честно, то не люблю я пьяные исповеди и пьяные братания, тем более любовь по пьянке. А что делать, приходится смотреть и слушать.
— Ты — счастливый человек, Саша. Ты еще можешь думать о людях хорошо, а я не могу, я уже не умею. Когда-нибудь и тебе станет страшно, что весь мир держится на обмане, что самые ужасные мысли приходят, когда ты учишься обманывать: обманул врага, вовремя нажал на курок — и ты — герой, а он — труп, обманул армию — полководец, обманул читателя — и ты уже не поэт, а гений. Обманул бабушек в церкви — старые фрески помыл стиральным порошком — и ты уже великий реставратор. А хочешь, сегодня вечером пойдем к попу под окно, и ты увидишь, как он играет со своей попадьей в карты на щелбаны. На столе графинчик с водочкой…
Мне становилось совсем скучно. Дальше Остап должен был сказать: «А самое страшное — это когда мы начинаем обманывать сами себя. Обманул сам себя — и ты…». Но в это время Сашка «неосторожно» зевнул, и Остап заметил это.
— Да, — сказал он, — пожалуй, нужно идти на работу. Нужно что-то делать, часа через два самогон сгорит во мне, и опять «труба позовет».
Сашка, молча, со всем соглашался. По дороге к церкви Остап продолжал «грузить» студента. Я плелся сзади и тоже все слушал.
