Реакция была примерно везде одинаковая. Да, чего только не наплетут, уж таковы люди. Недаром говорят: «Сколько голов, столько умов». Ах я? Нет, об этом я ничего не знаю. Какой прок за ветром гнаться? Если все равно его не догнать! Обождать надо, посмотреть. Сейчас все повернулось иначе, чем думали. Что хочешь говори, а заносчивые балтийцы теперь нас, латгальцев, примечать стали. Ездят в гости, помогают общества создавать. У Союза трудовой молодежи своя читальня будет, театр будет. У социал-демократов в Учредительном собрании одна треть всех депутатов, если дальше так пойдет, они свое правительство составят. Тогда и со школами, и с работой полегчает. Бронислав Лидумниек, тот, что Зеймульшу помогает, уже на хорошее место попал — в стрелочники на железной дороге. Ему два раза в месяц платят. И нельзя сказать, чтобы другие партии, хотя бы та же христианская, не заботились о нуждах латгальцев. Ксендз, когда проезжал через деревню, оставил «Латгальское слово», где напечатана просьба правительству выделить денег на содержание латгальских ремесленных артелей. Ксендз сказал, что почти в каждой волости может быть по артели. А когда пушкановцы на хутора переберутся, когда у крестьянина будет свое, самостоятельное хозяйство, и совсем хорошо станет. Почему в Видземе и Курземе латыши богато живут? Потому что там уже давно нет чересполосицы, нет общих пастбищ и общих лугов.
— Думаешь, как на хутора перейдут, ни Озол, ни Пекшан, ни другой какой мироед долгов не потребуют и батрачить на себя не заставят? — спросила Анна Габриелу Дабран, самую ярую сторонницу Союза трудовой молодежи и раздела деревни. — Думаешь, они когти спрячут?
— Хуторянин скорей от долгов избавится, — был уже наготове у Габриелы ответ. — Есть такая Дания. Маленькая страна, где все крестьяне на хуторах живут, а датчане эти на весь мир своей зажиточностью известны. А что у нас сейчас?
— Как ты поумнела, — сыронизировала Анна. — И про Данию знаешь.
— О да, — не уловила Габриеле иронии. — С тех пор как у нас создали общество и к нам стали ездить с докладами, я многого набралась. Голова у меня хорошая. И почитать теперь есть что. Общество бесплатно присылает газеты «Латгальский труд» и «Социал-демократ». Правда, отца и мать пугают нелады нашего общества с церковью. Безбожниками нас называют, но господин товарищ Зеймульш все толком объяснил. Социал-демократическая молодежь не нехристи какие-нибудь. Что касается религии, мы, говорит, за свободомыслие. Коммунисты — вот кто настоящие безбожники! Запрещают церкви, притесняют верующих. В России всех попов в Неве и Волге утопили. К ногам камни привязали — и в воду.
— Глупости тебе наговорили. Ты просто одержимая… — вспылила Анна. — Прикончили бы в России всех попов, так кто бы в московских церквах молебны против неверия служил, сама, небось, читала об этих молебнах в здешнем «Голосе Латгале»?
Но что толку спорить с одержимой? Такой Габриеле подпольную листовку и показать нельзя.
Накануне похорон Анне наконец удалось встретиться с матерью Викентия. Русиниха еще больше постарела. Голова, как цветущая яблоня, только без красоты яблоневого цветения, и лицо больное. Она лишилась нескольких зубов, стала шепелявить. Но держится пожилая женщина с достоинством. На людей взирает независимо. Назло деревенским клеветникам и сплетникам, которые никак не простят Русинихе ее стойкость. Мужа, мол, расстреляли, сына разыскивает полиция, сама с хлеба на воду перебивается, а ей на все наплевать.
Войдя к Спрукстам, Русиниха, как и остальные, опустилась перед гробом на колени, что-то невнятно пробормотала, поднялась и с минуту смотрела на застывшее лицо покойницы, высветленное трепетным пламенем восковых свечей. Русиниха стояла неподалеку от Анны и, когда девушка подошла к ней, незаметно пожала ей руку и потянула к себе. Они потихоньку направились к выходу. На дворе обменялись лишь несколькими приглушенными, обрывистыми фразами.
— Здорова? В школе все хорошо?
— Здорова, хорошо… — И уже совсем тихо: — Привет от Вики! Мы видимся.
— Не очень он отощал?
— Ничуть. Просил тебя помочь мне… Мне нужно несколько помощников… ну, в крайнем случае, хотя бы один надежный парень или девушка.
— Подумаю… Завтра во время похорон, пока остальные будут на кладбище… А теперь уходи! Вон, видишь…
Вон — это Казимир Сперкай, с братом Юрисом и айзсаргом Гайгалниеком, входил во двор, споря и размахивая руками, точно ветряная мельница крыльями.
— По всем бумагам настоящий хозяин я! — кричал Казимир. — Что старшина Муктупавел сказал? Тебе этого мало? Не хочешь на моей усадьбе работать, так ступай на все четыре стороны, паршивец…
— Чтоб я у тебя, кровососа, в ногах еще валялся? — кричал Юрис в ответ. — Не выйдет! Я батрачить на тебя не буду и из дома никуда не уйду.
— Вышвырну! — погрозил кулаком Казимир. — Как ненужную корягу, вышвырну.
— Не вышвырнешь. Не один я шею тебе намылю. За меня вся деревня.
— Деревня? — издевался Казимир. — Антон, слышишь? Захотел деревню против меня поднять.
