— Пускай только попробует. — Женишок выпятил грудь. — Сразу, как старовера Гришу, в участок. Теперь в волости свой айзсаргский взвод. За порядком смотреть мы умеем.
— Видишь, что здесь творится, — прошептала Русиниха, глянув на горлодеров. — У них власть, они готовы человека на месте растерзать.
К спорщикам кинулась Спрукстиха, хозяин и несколько женщин. Не стыдно ли у гроба покойницы шуметь-то! Юрис Сперкай тут же удалился на улицу, оба его противника еще потоптались на месте и чуть погодя разошлись.
— Отца нет? — спросила Анна Петериса, войдя в избу.
Петерис, одетый, стоял посреди комнаты, должно быть, расстроенный резким объяснением с матерью. Мял в пальцах папиросу, уставясь мимо матери в стену. Гаспариха прислонилась спиной к печи, сцепила руки и молчала, только губы ее судорожно дергались.
— Не знаю, — бросил Петерис, швырнул папиросу на пол и вышел вон.
— У Зелкана, у писаря он. Опять упрашивать пошел. Господи Иисусе! — всхлипнула мать и поднесла к глазам угол фартука. — Дева пречистая, вынянчила их, без тяжких болезней вырастила. Как на ноги стали, думала, теперь глаза мои немного радости увидят. А что у меня теперь?
— Что случилось?
— Что случилось? И не стыдно спрашивать? Сама от веры отреклась. Петерис порядочным людям дерзит. И снова с Моней спутался.
— А может, Петерис Моню по-настоящему любит.
— По-настоящему! — усмехнулась мать. — С ободранным задом да пустым брюхом! Когда ему с деньгами искать надо. С крепкими родственниками! — Мать схватила шубейку, большой платок и, зашаркав к двери, зло бросила: — Плиту затопи! А то барышней жить захотела…
Гаспар вернулся поздно, когда домашние уже собирались на покой. Молча разделся, погрел у лежанки окоченевшие руки, молча поел и, когда жена убрала со стола миски, словно невзначай подошел к кровати дочери и утешительно сказал:
— Не тужи! Все образуется…
На кладбище Анна не поехала. Не хотелось. К тому же Русиниха дала понять, что Анне лучше бы остаться дома.
— Я на поминках хозяйкой буду, — объяснила Русиниха, когда последние сани выскользнули за ворота. — Придешь помочь?
Мать Викентия умела незаметно держать Анну подле себя, идя за дровами, за водой и еще за чем-нибудь вне дома. В зимнее время даже люди любопытные неохотно покидают теплую комнату и во дворе можно поговорить без свидетелей. Даже о листовках.
— Ладно, раскидаешь по деревне! — согласилась мать Викентия. — А в помощницы Казе Ливземниек возьми, чтоб на страже стояла! Она одна все это время вела себя как полагается. И Викентию в прошлом году помогла. У русских ты была? Может, кого из них позвать? Хотя в таком деле лучше, если свидетелей поменьше. Все, что хранишь, сейчас же мне отдай! Все, все. Я уж спрятать сумею. Не боюсь я, мне весной все равно в местечко уходить. На пустошь или в заросший кустарником участок перебираться мне не по силам. Будешь листовки разбрасывать, так смотри в оба! Вот увидишь, как тут все сразу завертится.
Предсказание Русинихи сбылось. Как только на другое утро пушкановцы обнаружили на дворах и заборах листовки с призывом: «Товарищи трудящиеся Латгале!» — деревня загудела, как рой шершней. Заскрипели и захлопали двери, на улицу высыпали бабы в платках и рыжих полушубках, мужики в валенках и треухах, а с ними и дети, как стайка воробьев. Стоя у окна, Анна слышала, как люди, похрустывая снегом, затопали по дороге, как кто-то словно сухой хворостиной застучал в соседское окно, крикнул: «Живей, живей выходи!»
Не прошло и получаса, как айзсарг Гайгалниек очертя голову умчался в местечко, лишь ненадолго задержавшись у распятия, — наверное, чтобы содрать там листовку. Здорово Казе сработала! Когда приклеивала листовку, увлеклась рассказом о том, как в прошлом году пастушила у Муктупавела, как старый злыдень гонял ее от темна до темна, морил голодом и под конец расплатился заплесневелым зерном и мясом подохшей коровы. И со злости листовку прикрепила чуть ли не намертво.
В избу вошел Петерис. Стуча по скрипучим половицам, приблизился к столу, кинул на него хорошо знакомую Анне листовку и сказал:
— Здорово! Точно обухом по голове…
— Чего там еще? — Отец сердито слез с кровати. Он поздно вчера вернулся и не совсем еще протрезвел после пива и споров на поминках.
— Почитай, что пишут, так узнаешь! — помахал сын листовкой. — Их на улице полно. Казимир от медвежьей болезни занемог, а дурной женишок галопом в местечко поскакал.
— Смотри-ка! — выдохнул Гаспар, поднеся к самым глазам поданную Петерисом листовку. — Откуда это в нашей деревне? — Он стоял неодетый, босой, в одних штанах и рубахе, в разрезе которой виднелась широкая, волосатая грудь. — Так о чем же пишут?
— О справедливости. — Петерис привалился спиной к стене. — Пускай Анна прочитает!
— Нет ли чего худого там? От антихриста? — забеспокоилась мать.
— Помолчи! — одернул Гаспар жену. — Лучше бы юбку надела! — И, повернувшись к дочери, которая из другого конца комнаты прислушивалась к разговорам, притворяясь уж очень занятой, приказал: — Аня, иди, прочитай!
