Дзенис до самой вечерней проверки провозился с молчаливыми крестьянами. За что их посадили, в чем, собственно, они обвиняются? Оба из одной деревни, в другой общей камере еще один оттуда же. Что случилось в находящейся в тридцати пяти верстах отсюда деревне Пушканы, откуда их пригнали? Неужели это обычный спор из-за межей, как уверяют они, или что-нибудь посерьезней?
Но от них ничего толком добиться нельзя было. Сказали, как зовут, какая дома осталась семья. И ни слова больше.
— А тебе-то что? — спросил более замкнутый из них, Юрис Сперкай. — Каждому самому свой крест нести надо. Тюрьма — не церковь, мы тут одной богоматери молиться не будем.
«Видать, им и самим не совсем ясно, что произошло», — решил Дзенис, который по предложению извозчика Тидера играл с ним в домино. Из намятого, наслюнявленного хлеба и сажи извозчик сделал почти такую же игру, как покупная. Даже с рифлеными краями на костях. Иначе как же человеку в кутузке со скуки не удавиться? Храпеть да думы думать? От дум этих еще с ума спятишь. Извозчик рассказал: когда его в первый раз замели за то, что айзсарга искупал, в его камере один совсем свихнулся. На стены лазил, почему-то в тюфяке рылся.
— Но играть надо на что-то существенное, — сказал он, мешая кости.
— На клопов давай! — У Дзениса созрел план. — За каждую проигранную партию ловим трех клопов. Отыгрываться нельзя. Сколько проиграли, столько и ловим тут же, в камере. И сохраняем до утра, чтобы перед всеми отчитаться.
— Черт подери… — призадумался извозчик. — Так и не поспишь, всю ночь провозишься.
— Если ты проиграешь, я позволю тебе твою долю завтра отловить… — как бы нехотя уступил Дзенис, чтобы партнер не заметил, что именно этого он и добивается.
Расчет был прост. Пока не знаешь хорошо каждого обитателя камеры, не знаешь, что у кого на душе, чтобы ночью не спать, нужен повод. А десять проигранных клопов для этого вполне достаточное основание.
На сей раз пообщаться с женщинами пообстоятельнее не удалось. То ли слишком ушлыми оказались надзиратели, то ли стряслось что-нибудь с Малышкой? Только ответили, что здоровы, следователи не беспокоили и что появилась новая уголовная. Зато с сидящим в одиночке Викентием и с третьей камерой Дзенис наговорился вдоволь. Многое выяснил, согласовал и узнал. Например, что Викентий за переписку с Упениек из второй женской камеры угодил в карцер, что Шпиллер прислал с воли письмо Лиепе. Узнал также, почему Леузниек повздорил с Дагисом. Взволнованный кузнец в первые дни переслал письмо Дабару с просьбой позаботиться о жене; оба товарища по камере сочли это предательством и объявили старику бойкот. Враг ты, если обращаешься за помощью к предателю рабочего класса.
Близилось утро, коридорный надзиратель, как обычно, шипя, уже ковылял мимо дверей камер и, подглядывая, открывал глазки и засовы, когда Дзенис кончил перестукиваться и лег рядом с Федоровым. Мальчик придвинулся поближе и бодро шепнул:
— Я пять клопов поймал. Я вчера подумал, ты играешь всерьез.
— Всерьез, а как же! А теперь спать. Смотри, чернявый Розен, или как его там зовут, уже заворочался.
— Он все время не спал, — шепнул мальчик на ухо Дзенису. — Только прикидывался.
— Смотри-ка!
Днем в камере и уборной, где они мыли посуду в лоханке, потом во дворе, на прогулке, Дзенис пытался вызвать Розена на откровенный разговор. Хоть узнать бы, что за человек; обвиняется в попытке нападения на женщину. Но Розен оказался на редкость неразговорчивым.
«Он все же не агент», — успокоился Дзенис. Подсаживают обычно очень болтливых и назойливых. Скорее надо быть начеку с весельчаком-извозчиком. А Розен уж откроется сам.
Дзенис и Федоров заранее договорились вечером затеять спор о земельной собственности и капиталистическом обществе, надеясь вовлечь в него и пушкановских крестьян. Вначале Федоров задавал вопросы, а Дзенис отвечал, но вскоре он стал спрашивать и сам же отвечал. У парня для целенаправленного спора не хватало знаний, и он словно топтался на месте. Потому, может быть, ожидавшийся обмен мнениями с пушкановцами и не состоялся. Только седой старик вставил что-то о продажных землемерах. Их всех под замок засадить надо.
— Не болтай! — одернул его Сперкай. — За то, что языки распускали, мы теперь и маемся тут.
Не помогли ни возражения Федорова, ни красноречие Дзениса, ни трескотня извозчика Тидера. Пушкановские крестьяне по-прежнему сидели в углу камеры, около тюфяков, и настороженно посматривали на окованную железом дверь.
