В тот вечер с Тидером играл больше Федоров. Дзенис после нескольких проигранных партий от дальнейшего соревнования отказался, сославшись на недомогание, и опустился на расстеленный тюфяк. Тидер поймет: годы, ревматизм и «санаторий» пограничной охраны дают о себе знать. Человек не машина — завел, и пошла. Но за проигранных клопов пускай партнер не беспокоится. Завтра рано утром он их получит в спичечной коробке, один к одному, целыми и невредимыми. Захочет, сможет назначить проверочную комиссию. Не усох ли, не пострадал ли какой. А теперь надо спать, и только очухается, так… В коридоре сегодня, видно, беспокойный тюремщик.
Сейчас действительно дежурил сварливый надзиратель, и ночь прошла тревожно. Каждые пятнадцать минут за дверью щелкал клапан глазка и, словно отсветом далекого светильника, мерцало стеклышко, а чуткое ухо заключенного улавливало, как кто-то приглушенно потаптывает за дверью. Надо было замереть или изобразить кровожадного охотника за насекомыми, или же сделать вид, что спишь беспокойным сном. Ведь так спят многие — кто этого не знает?
Очень трудно перестукиваться в правой половине стены. Более подходящее для этого место заняли оба крестьянина и Розен, и Дзенису оставался лишь угол, примыкавший к коридору. А в ночной тишине даже удары ногтем доносятся туда как по проводу. Видно, надзиратель что-то заподозрил. Клапан глазка в двери камеры, едва закрывшись, щелкал снова. Так это продолжалось уже довольно долго. И, когда Дзенис снова оборвал постукивание, Розен встал, пыхтя, проковылял к параше, передвинул вонючий сосуд поближе к двери, прямо против соглядатая, и стал шумно справлять свою нужду. Глазок закрылся. Раздалась ругань. Вскоре тюремщик уже застучал сапогами в другом конце коридора.
— Кончай! — ложась, предупредил Розен. — Не видишь, что тебя хотят подкараулить. Коридорный в третьей спит. Вчера, наверно, подслушал, как ты перестукивался со своими.
— Смотри-ка! И ты подслушивал?
— Не подслушивал, но не глухой же я. Только не вздумай опять выспрашивать меня! Все равно ничего не скажу.
«Замкнутый характер… — Дзенис опустился на свое ложе. — Иной скрывает свои беды, а иной — свою душу. С исковерканными характерами трудно будет при социализме. Но такими их, трудовых людей, сформировала история, жизнь среди душегубов, шпионов, эксплуататоров. Для заключенных надо организовать политучебу, — думал Дзенис. — Время заключения рабочие и трудовая молодежь должны использовать целесообразно, чтобы, выйдя на волю, способны были хорошо агитировать, научно и понятно разъяснять массам революционную правду. Не одной рижской Центральной тюрьме называться рабочим университетом».
Вскоре Дзенис поделился с Федоровым насчет занятий, которые следовало бы организовать в камере.
— Была бы у нас газета, начали бы с политинформации. Неужели во всей тюрьме ни у кого из заключенных не найдется газеты?
— В третьей камере бухгалтеру Сельскохозяйственного экономического общества за хорошее поведение два раза в неделю носят «Латвийского воина».
— За хорошее поведение, стало быть? Понятно. А что, если нам попытаться получить номер газеты? Поторгуйся с коридорным или с тем же надзирателем, который давал тебе керосину клопов изводить.
После завтрака извозчика Тидера увели в суд. Он вернулся уже под вечер, лишь на миг, за котелком и другими вещами, положенными арестанту.
— Карцер дали. За откровенность на суде, — громко говорил он, не обращая внимания на окрики надзирателя. — Ну чего разорался-то? Может, в какой похуже карцер посадишь? У вас, в вашей богадельне этой, только один и есть. Ну, бывайте здоровы! Жаль, что на клопов больше не поиграю! Нечего будет Дзенису ловить по ночам.
— Смелый мужик, — похвалил Федоров. — Такому сам черт не брат.
— По-русски про таких говорят: «Парень сорвиголова». Такие, как он, на геройские поступки порою способны, на легендарные дела. Но они все-таки всегда были и будут анархистами, негодными для по-настоящему большого дела, руководимого единой мыслью, единой идеей. Социализму нужны люди другой закалки: знающие, сознательные, дисциплинированные. Потому, товарищ, надо заботиться о том, чтобы было побольше таких людей.
И в этот вечер вовлечь пушкановцев в общий диспут не удалось. Крестьяне все еще делали вид, будто слова Дзениса их не касаются. Но когда Дзенис заговорил о мошенничествах с землями государственного фонда, Сперкай вдруг ощутил жажду. Достал котелок с водой и долго пил.
В пятницу пушкановцев повели к следователю. Вскоре в камеру ворвались с обыском. Арестантов выгнали в коридор и так яростно ворошили тюфяки, что из двери клубами валила пыль. Бушевали долго, и, хотя надзиратели не переставали орать, запрещая переговариваться обитателям разных камер, Дзенис все же ухитрился выяснить причину спора Гарнача и Леузниека с Дагисом.
