В посылке, которую Дзенис должен незаметно оставить на краю дорожки, на этот раз — глава из «Государства и революции» Ленина, с огромным трудом переправленная в тюрьму, переписанные из книги страницы и резолюция двадцатой конференции Компартии Латвии. Дзенис этот документ изучил. А все что знает Дзенис, должны знать и остальные политические заключенные.
Заключенные всех камер занялись политпросвещением. Они живут этим и ждут от бюро заключенных новости не менее страстно, чем освобождения. Ленинские тезисы были обещаны женщинам еще на прошлой неделе. Через баню, в которую ходят все и где устроены тайники, но и туда нагрянули с обыском надзиратели, еще хорошо, что Федоров успел комок проглотить. Кажется, тюремная администрация и политическая полиция уже пронюхали о связях политзаключенных. Внезапные обыски, изъятие тетрадок с записями, допросы, даже проверки библии происходят чуть ли не каждый второй день. Арестантам общие занятия запрещены, запрещена и общая утренняя гимнастика. «Никаких коммун!» — кричат надзиратели, грохоча связками ключей по решеткам. Уже давно не ведут заключенных из камер одного коридора вместе в баню.
Очевидно, записку Викентия Федоров уже успел поднять. На повороте дорожки, против поленницы, серого комочка не видать. Парень неторопливо шагает за пушкановцем Тонславом, беседует с занявшим в камере место Розена уголовником, взятым за вексельные махинации.
Хорошо, что Федоров так ловко сработал, сообразительный малый, хоть в разговоре медлителен. Но не могут же люди быть словно отлитыми в одной форме. Человечество было бы просто несчастным, если бы все походили друг на друга внешне и поступали одинаково. Хотя в своем стремлении к свободе, социальной справедливости именно такими представляет себе кое-кто людей будущего…
Нестерпимый зной… Хоть одно облачко заслонило бы солнце! Тогда, может, надзиратель вышел бы из тени тюремной ограды и не глазел бы в том направлении, куда Дзенис должен наклониться. Казалось бы, что может быть проще, чем замаскировать комочек в гравии, перемешанном с торфяной крошкой!
Время прогулки уже подходит к концу. Неужели он не найдет выхода, так ничего и не придумает?
Напарник Дзениса, Юрис Сперкай, в который раз рассказывает историю своего несчастья. Скоро суд. Вчера следователь прочел ему обвинительное заключение. Какие страсти и ужасы расписаны там! Из него сделали волостного подстрекателя, чуть ли не убийцу. Одному богу известно, чем это все может кончиться. Засудят его, так жена, Юзитис и бабка с нищенской сумой по миру пойдут. Сперкай страшно взволнован, если им предоставляют грифельную доску, прочие ужасы не кажутся правдивыми.
Теперь Юрис Сперкай еще похлеще отписал бы в деревню соседу Гаспару: «Слушаешь ты кого ни попало и напрасно бранишь свою дочь Аню, что в тюрьму она попала. Гордиться бы тебе ею! Она муки эти ради счастья людей принимает».
— Подобью жену и сынишку, пускай не сдаются на милость брата Казимира, — негодовал Сперкай. — Нет мне жизни, пускай и ему, кровопийце, не будет. Шабры в саду ему и яблони и вишни пообрубали. Пускай выкурят, как барсука из норы!
— Захотел и жену, и сына в тюрьму засадить. И так им несладко, — старался как можно спокойнее вразумить Юриса Дзенис, хоть и трудно давалось ему это. — Может, еще велишь им подкараулить негодяя с ножом? Так ты как раз добьешься того, что на руку врагам. Будут кричать, что защитники трудового народа убийцы и поджигатели. Честный латгальский крестьянин сам сунет господам пирог в горло. Мол, нате вам, нате вам, дорогие угнетатели, постарался я для вас! И дадут тебе лет восемь каторги. Ты уже забыл, что говорил, когда обзор газеты на прошлой неделе обсуждали? Что там про генерала Радзыня сказано было. В Латгале все преступники — коммунисты, купленные на московские деньги.
До чего трудно иной раз втемяшить упрямому крестьянину бесспорную истину! Казалось бы, он понял уже, что такое жизнь, а тут опять его мысли будто вспять покатились, точно камень в воду. Вот и наглядный пример к словам Ленина о крестьянской ограниченности. И, видно, это именно так: чем отсталее местность, тем ограниченнее живущий в ней мужик.
Тюремная почта прямо жгла Дзенису руку. Ждать больше нельзя. Надзиратель уже поплелся из тени на жару, по инструкции оправляя, одергивая френч: в коридоре или на лестнице можно попасться на глаза кому-нибудь из начальства. В этот момент отвернулся от внутреннего двора и часовой на вышке, надзиратель же еще не успел проверить все пуговицы и ремни.
И тогда Дзенис быстро оторвался от Сперкая, словно за что-то зацепившись, споткнулся и упал на руки в пыльную землю, но тут же вскочил. На сей раз он выпрямился недостаточно быстро. Сразу трое: коридорный-уголовник, пушкановец Тонслав и Федоров — оглянулись. Дзениса прошиб пот.
Надзиратель, кажется, ничего не заметил, и когда первая пара арестантов подошла к повороту, он кивком направил их к ненавистному зданию с забранными черными решетками оконными проемами.
— Кончать!
Загремели железные двери, но надзиратель шествие остановил: отстал коридорный.
