Обойдя группу айзсаргов и крестьян, стоявших посреди тротуара и, ухмыляясь, поглядывавших на молодых людей под плакатом третьего номера, Анна направилась к зданию волостного правления. Там помещалась канцелярия полиции и, как ей говорили дома, старший полицейский Глемитис до девяти часов должен был быть на месте, а позже, особенно в базарные дни, его застать было уже труднее.
За эти годы господин Глемитис постарел и погрузнел, а на вид стал более строгим. Он носил теперь форменную одежду нового образца со множеством сверкающих пуговиц и нашивок. Волосы у Глемитиса коротко подстрижены — ежиком, как у лидера Крестьянского союза и почетного шефа полиции Ульманиса. Он глядел на посетителей исподлобья, говорил с ними отрывисто, при каждом слове сжимая в кулак свои по-медвежьи толстые пальцы, будто произносил его с огромным трудом. Но на Анну его поведение не произвело почти никакого впечатления. И окружение, сама канцелярия, — тоже. Все тут было обшарпано и бедно. Штукатурка выкрошилась, обои отстали. На стене, за спиной господина Глемитиса, виднелись атрибуты государственной и полицейской власти, массивный телефонный аппарат фирмы Эриксон, портрет покойного президента Чаксте в черной раме, а на блестящем крючке висели форменные кепи и резиновая дубинка волостного блюстителя порядка.
— Чего тебе? — спросил Глемитис, когда Анна поздоровалась уже вторично.
— Я Анна Упениек. Была осуждена по сто второй статье уголовного кодекса царской России и состою под надзором полиции. Место моего жительства — Пушканы Пурвиенской волости. Согласно существующим положениям, я должна явиться в полицию, зарегистрироваться и получить паспорт.
— Какая еще сто вторая статья? — Глемитис, очевидно, не привык к столь обстоятельным объяснениям посетителей. Но тут же сообразил в чем дело. — Вон что! Официально зарегистрированная коммунистка Пурвиенской волости. Прибыла, значит? Так почему же одна? А где поручитель?
— Поручитель? В Даугавпилсе, в политическом управлении велели…
— Велели? — заорал Глемитис. — Мне велели?
— Нет, господин старший полицейский, мне велели явиться к вам… — поспешила исправить оплошность Анна.
Обращение «господин старший полицейский» благотворно повлияло на Глемитиса. Он поудобнее устроился на стуле и уже совсем спокойно заговорил:
— Тебе велели, но я обязан поступать по закону… По инструкции министерства. А по инструкции министра тому, кто состоит под надзором полиции, нужен поручитель. Требуется подпись о том, что поручитель принимает поселенную.
— Я, господин надзиратель, вернулась на усадьбу своего отца. Жить буду дома, а не на поселении. В политическом управлении мне ничего о поручителе не говорили.
— А я говорю! — Короткий вихор Глемитиса взметнулся вверх. — Без поручителя я регистрировать тебя не стану и паспорта не выдам.
— Сейчас в Пурвиене нет ни моего отца, ни моего брата. До вечера они сюда не успеют. А сегодня последний день, когда, согласно указанию, я должна явиться к вам. Если вы, господин старший полицейский, без так называемого поручательства меня зарегистрировать не можете, то попрошу составить акт, что я прибыла к вам в установленный законом срок. И укажите, пожалуйста, когда и в котором часу мне и моим близким следует прибыть в полицию. Я официально состою под вашим надзором.
— В том-то и вся беда… — встрепенулся Глемитис. — А мне отвечать, с меня спрос. Какой черт пригнал тебя в Пурвиенскую волость? Словно в Латвии мало других мест? — Недолго помолчав, Глемитис, засунув руки в карманы брюк, сказал: — Я никаких актов писать не стану. Должен уездного начальника спросить, что делать с тобой. Как он прикажет, так и будет. Приходи в полдень. Не успею созвониться, еще раз к вечеру придешь.
— А теперь могу быть свободной?
— Как — свободной? Какая тебе еще свобода?
— Ну свободно побродить по местечку. — Она едва не рассмеялась. Оказывается, уже одно слово «свобода» пугает господ. — Хочу поискать работу. Это можно?
— Можно. — В этом Глемитис ничего антигосударственного не узрел. — Можно по рынку походить, можно работу поискать. Теперь в Пурвиене многие работу ищут. Привередливыми стали. Только и знают, что о жалованье да об отпуске спрашивать. И чтоб от несчастных случаев их страховали. Это вот такие, как ты, их смущают. Никакого покоя больше нет. На прошлой неделе хотя бы…
Что произошло на прошлой неделе, Анна так и не узнала. Затрезвонил телефон, и старший полицейский схватил трубку. Он долго не мог понять, кто и откуда звонит, и когда, наконец, выяснил, разорался на невидимого собеседника, пригрозил посадить его. Как он смеет айзсаргскую начальницу оскорблять? Кто ему позволил совать свой нос в личные дела госпожи Розуль?
— Тебе чего еще надо? — Спохватившись, что при подобном разговоре свидетели нежелательны, он махнул Анне рукой. — Зайдешь, как сказал…
Вверх по Рижской улице протопали молодые люди, недавно толпившиеся перед домом Ленцмана. За ними шел тот самый чудак. Парень обул постолы и шагал, заложив руки за спину.
