Мельничного работника скрутили веревками, как тюк, и удивительно, как это ему еще удавалось двигаться и держаться на ногах, когда его втолкнули в комнату. Айзсарги поусердствовали: ворот на рубашке у Сильвестра оторван, волосы растрепаны, нижняя губа вздулась.
Допетляв почти до середины комнаты, Сильвестр остановился на ковровой дорожке и зло уставился на волостных заправил.
— По какому праву вы подняли руку на кавалера ордена Лачплесиса? — спросил он сиплым от ярости голосом.
— Никто на тебя руку не поднимал. А о твоем ордене люди могли и не знать, на груди у тебя ничего нет. — Велкме так повернулся, чтобы Сильвестру стали видны почетные айзсаргские нашивки на френче. — Гражданин Сильвестр Урбан задержан за то, что совершил тяжелое преступление, покусился на основы латвийского государства, на частную собственность, и арестован.
— Факт, что арестован! — Антон Гайгалниек, державший все время ружье наперевес, стукнул прикладом об пол.
— Я кавалер ордена Лачплесиса, и никто не вправе связывать меня, — прохрипел Сильвестр.
— Айзсарг Гайкалниек, ты превысил свою власть. Развязать кавалера военного ордена! — скомандовал Велкме. Он понимал, что нельзя быть опрометчивым. Существует статут ордена Лачплесиса, существует капитул ордена, председателем которого является сам президент государства…
— Но, начальник! — обиделся Гайгалниек. — Отпустить этого босяка! Наверно, ты и сам, и начальница…
— Развязать и как можно быстрей!
— Начальник! — Гайгалниек недоуменно помахал уже ненужным теперь ружьем, потом, зажав его между коленями, принялся развязывать веревки. Гайгалниеку пришли на помощь оба младших айзсарга, недавно вернувшиеся с военной службы ребята с новых дворов на мызе Пильницкого: один по-крестьянски медлительный, другой, напротив, очень расторопный. Оба оказались посообразительней Гайгалниека: прежде чем взяться за веревку, они прислонили ружья к стене. Поняли, применить их уже не придется.
Пока айзсарги возились с веревками, Сильвестр, вскинув голову, честил своих пленителей за покушение на его права. Когда ему вручали орден, батальон построили, как на параде, со знаменем! Он имеет право ездить по железной дороге за полцены, имеет право на бесплатное лечение и больницу, а какие-то дурни скручивают его, точно зверя, точно разбойника с большой дороги.
— Разница между тобой и разбойником с большой дороги не так уж велика. — Велкме устроился за столом, собираясь писать протокол. — Ворвался умышленно?
— Ворвался? К потаскухе этой? — Налитыми кровью глазами Урбан взглянул на айзсаргскую начальницу.
— Сильвестр! В моем доме… — одернул его Муктупавел.
— В твоем доме? В твоем украденном доме! Думаешь, не знаю, как тебе эта мельница с помощью брата от банка досталась, на каждые тринадцать бумажек копеек по золотому николаевскому рублю выменял. На тринадцать напечатанных Ульманисом потрепанных копеек…
— Ты! — Подскочив к арестованному, Муктупавел обеими руками вцепился ему в грудь. — Изничтожу!
— Спокойно, спокойно! — Озол и Велкме бросились разнимать их.
Погнав Гайгалниека за подводой, Велкме приказал айзсаргам отвезти арестованного под строгой охраной в волость.
— Протокол господин Глемитис получит позже.
— Ну что, дело завести придется по всем правилам? — спросил он, когда шаги ушедших заглохли.
— Придется! — отряхнулся Муктупавел, как забегавшийся пес. — Опасная птица. Даром что кавалер ордена Лачплесиса.
Утром Анна встает на рассвете. Бежит на скотный двор, в хлев и конюшню. Подоив коров, выгоняет их в поскотины, которые Упениеки огородили, натаскав вдоль границы пни, вырытые на кочкарнике у болота. И только мужчины соберутся, она вместе с ними идет в поле, на луг или на отработки к волостным хозяевам, откуда обычно возвращается глубокой ночью. По четвергам и воскресеньям Анна ходит в Пурвиену отметиться у полицейского. На это уходит целый день. Господин Глемитис постоянно занят чем-то важным, и, чтобы добраться до полицейского журнала и расписаться в нем, Анна вынуждена терять каждый раз по нескольку часов. А тем временем день клонится к вечеру, и пока она в лавках Абрама или Иоске наберет заказанное домашними (спички, нитки, пуговицы, керосин), уже наступают сумерки. Это, конечно, очень плохо. Ведь дома она должна работать, как здоровый мужик, а в уборку урожая важна каждая пара рук. За долгую отлучку Анне часто приходится выслушивать попреки.
— Ты совсем меня не жалеешь… Забываешь, что я старая и больная, — жалуется мать, которая должна по дому подменять Монику, потому что та ходит за Анну копнить овес и возить отаву. Мать показывает разбухшие узлы вен на ногах, сетует на колотье под ложечкой, на ломоту в пояснице.
Мужчины Анну не корят, но отец нет-нет да и бросит, что осенью у крестьянина каждый день на вес золота. Но Моника изливает на нее всю свою желчь.
Анна терпит, терпит, пока не начнет объясняться с ней.
— Моня, неужто тебе не понять, что я не нарочно в местечке пропадаю? Глемитис душу из меня выматывает. Когда бы ни пришла, мне все равно не попасть к нему сразу.
