— Нечего ржать! — Айзсаргская командирша повернулась к волостному старшине спиной. — Я не интересуюсь, в чем и с кем ты спишь, и нечего тебе свой частокол скалить. Так вот, — теперь она уже обращалась к одному Велкме, — вечером, только я легла, он ко мне врывается снова. Опять выставила, как полагается. Думала, хватит наконец. А не тут-то было. Рано утром собаки такой гвалт подняли, что мы все прямо с кроватей повскакали. Выбегаю я во двор и вижу: чужой мужик в саду от собак отбивается. Я выстрелила, так он наутек пустился. Я за ним. Был бы красный, а этот…
— И этого к красным причислить следовало бы, — сурово сказал Озол. — Сообщить куда надо и…
— Так это же Сильвестр, кавалер ордена Лачплесиса, он у меня на мельнице работает, — спокойно сказал Муктупавел, но с явной строптивостью в голосе: свой дом я, мол, бесчестить не позволю.
— Муктупавел прав. Сделаем из него коммуниста, так только сами и опозоримся. Уж лучше в суд подать. — Велкме пододвинул мельниково кресло и уселся, только сиденье затрещало под ним. — Вообще-то мы порою не по-хозяйски распоряжаемся. Этой весной начальник информационного отдела штаба господин Берзинь на собрании айзсаргских командиров хорошо сказал: «Мы своего добиваться должны, но разумно, в каждом месте и в каждом случае по-своему. Поэтому Крестьянский союз…»
— На выборах Крестьянский союз провалился. Ульманис пройдет в сейм лишь в том случае, если те, что опередили его, уступят, — съязвил Муктупавел. Уже почти десять лет он платил членские взносы партии христианских крестьян Латгале, был сторонником ксендза и не без удовольствия поддел членов конкурирующей партии.
— Выборы выборами, а государством управлять — это дело совсем другое, — повернулся Велкме к Озолу и розульской барыньке. — Беда вся в том, что у латышей вообще слишком мало национальной гордости. Подумать только! В двадцатом году латыши половину России могли бы к Латвии присоединить, не поторопись они мир с Москвой заключить. Вот и проморгали. Иностранные гости уже не раз попрекали за это! Порою прямо под землю провалиться хотелось. Так что теперь надо всех подчистую брать. Прочь с дороги! Кому только теперь в сейме брехать не дозволено! Красным, русакам, белорусам, жидам и невесть кому еще. Недавно во время выборов молодцы из польского союза Звионского без зазрения совести потребовали отдать Польше целых шесть волостей Илкустского уезда. Всякие там Валентиновичи, Серафимовичи мешали проводить крестьянские собрания и праздник латгальской католической церкви.
— Надо действовать, как в других местах. Как в Финляндии… Красных к ногтю прижали, кого следовало, порешили. А мы, точно нюни какие-то, со своей демократией носимся… Но про хозяйку «Розулей» господин Озол верно говорит. Кому из нас неохота с девкой или парнем побаловаться, особо если они молодые и пригожие. Но то, что начальница айзсаргш Урпину позволяет, ни в какие ворота не лезет. Разрешает парнишке хвастать, будто он на усадьбе распоряжается. И лишь потому, что хозяйка иной раз ночью пускает его в теплую постель…
— Господин Велкме знает, что мой работник перед выборами в сейм агитировал за Крестьянский союз.
— Агитировать-то агитировал, но…
— А остальное уж мое дело. «Розули» мои. Земля эта досталась мне как борцу за свободу.
— Хо-хо-хо… — Озол издевательски уставился на айзсаргскую начальницу. — Ну и боролась же ты! Пивными бочками да своими телесами. Не охмурила бы командира ландесвера Таубе, с капитаном Крастынем шашен бы не завела, тебе армейских бумаг не видать бы как ушей своих. И никто не вздумал бы полоумного арендатора «Розулей» большевистским агентом объявить. Эти выдумки про розулевского старика белыми нитками шиты.
— Пускай и белыми, но зато крепко. Тебе по сей день зависть спать не дает оттого, что мыза эта у тебя из-под самого носа уплыла. А теперь утрись! Завидно, да?
— Чего это они, черт подери, так долго ведут его? — попытался Муктупавел прекратить ссору. — Не удрал ли голяк этот?
— Может статься, может статься… — Велкме приосанился и, заскрипев сапогами, подошел к окну, из которого был виден двор и дорога в батрацкую. — Сильвестр всегда был шальным. Хотя бы в девятнадцатом году. Бросился на вооруженных немцев! Поди знай, что такой голяк выкинуть может. Красные начали к хитрым ходам прибегать. В Екабштадте, в Серпилях они в свои сети заманили хозяина, у которого одной пашни тридцать гектаров.
— Сильвестр для них, коммунистов, чересчур прост. Сперва подумать надо, а уж потом говорить. Гляди, ведут.
— Лачплесиса? — Все кинулись к окну. — А как он? Подчиняется?
Очевидно, он все же подчинялся. Не успела розулевская барынька глянуть на двор, как в сенях стукнула откинутая ногой дверь и раздался такой грохот, будто на пол свалили груду полевых камней.
— Живей, живей, а то я тебе! Факт! — донесся голос Антона Гайкалниека. И чуть погодя Сильвестр Урбан, спотыкаясь, ввалился через порог.
