Сильвестр еще никогда не пытался понять, откуда берется так много нуждающихся. Не только среди скитающихся вокруг нищих, божьих людей, но и среди тех, кто работает. Даже прежде чем купить такой пустяк, как коробку спичек, они каждую мелкую монету повертят несколько раз в руке. До сих пор Сильвестр не ломал себе над этим голову. На свете, видать, уж так заведено. Наверно, так и должно быть, что, таская на мельнице Муктупавела мешки и присматривая за лошадьми помольщиков, он только и зарабатывает, чтобы унять урчащий живот и прикрыть телесную наготу. Как копатели канав, плотогоны, как батраки, поденщики и крестьяне, сидящие на трех пурвиетах земли. До сих пор он упрямо отклонял все «почему» и «отчего», отпихивал, как твердый ком на дороге, но бедность словно опутывала его болезненно острой нитью, которая, чем больше он думал о Веронике, о совместной с ней жизни, резала все ощутимей.
А ведь все могло быть и по-другому. Не окажись он тогда таким легковерным… Не пришлось бы теперь подписывать Муктупавелу на тысячу латов векселя, чтобы получить на руки двести, которые он должен уплатить старому хозяину «Скрудалены». У Сильвестра Урбана когда-то уже была земля, свое новое хозяйство. Хороший участок с возделанными полями и лугом. На самой границе Пурвиенской волости. Ему его выделили вскоре после того, как он вернулся с войны против Бермонта на родную сторону с крестом Лачплесиса на груди. Латгальский батрак — и с крестом! Но что верно, то верно: крест он заслужил более чем честно. В ту ночь он под Елгавой один шашкой отбивался от нескольких барончиков. Порубил их всех, захватил пулемет и отстреливался, пока не подоспела подмога. Сам не понимал, с чего это он вдруг так расхрабрился.
Едва отмерили ему новое хозяйство, как налетели родственники. Сестра и родные ее мужа. «Зачем тебе, одинокому, на земле надрываться? Что ты, паренек, с голым куском земли делать станешь? Тебе ни дома не поставить, ни полей не засеять как следует. Ни лошади у тебя, ни коровы. Но у тебя зато есть сестра. Отдай землю сестре и зятю, всю жизнь проживешь без забот. Будешь сыт, одет и всегда с рублем в кармане на мелкие расходы…» В честь Сильвестра родственники тогда закатили пир на весь мир. Целую неделю водили его со двора на двор и все поили. Наконец увезли в город. И там он отписал свое хозяйство мужу сестры. Подписал договор о купле-продаже, иначе нельзя было. А потом? Потом его выгнали. «Ты лишний едок у нас. Нам своих детей кормить надо!»
Он, Сильвестр, конечно, пожаловался в Землеустроительный комитет, в уездное управление, к ксендзу пошел. «Мы ничего тут изменить не можем, — отвечали повсюду. — Ты у нотариуса законно продал землю зятю. Отнять у него хозяйство не в нашей власти. А другое выделить тебе мы не вправе. Ты положенное по закону уже получил. Тебе деваться некуда, дадим тебе как борцу за свободу службу на железной дороге. Но сперва вступи в айзсарги».
«Да ну вас к дьяволу вместе с вашими айзсаргами!» — бросил он.
Пожаловался в суд, но тоже безуспешно.
И так Сильвестр Урбан из-за своего легковерия остался без земли. Доверился родственникам, сестре. Но ведь известно: «Когда дело касается имущества, родич — не родич, а черт…» Ну, что было, то было. А сейчас начинай все сначала: с десяти пальцев и кривой спины. И вместе с Вероникой.
А Вероника все не шла… Уже совсем стемнело. А что, если она не придет? Если Курситисы сумели смутить приемную дочь? Заронить в ее сердце ядовитое семя, которое уже дало всходы?
Он уже не мог подавить желания закурить. Нащупал в кармане самокрутку, сунул в рот и чиркнул спичкой. Едкий дым обжег горло и нёбо. Он закашлялся до слез. С каким удовольствием Сильвестр закурил бы теперь настоящую папиросу! Такую, какой его на мельнице недавно угостил хозяин «Сперкаев», подбивая накормить лошадей из торб других помольщиков. Не успел он тогда сделать и двух затяжек, как вернул Сперкаю папиросу, поняв, какую от него хотят за нее цену.
Земля за сарайчиком загудела, и Сильвестр услышал знакомый низкий и певучий голос.
— Ой, как хорошо, что ты закашлял и огоньком помахал… — прильнула к нему Вероника, как теплая волна. — Кругом такая темень, ни зги не видать. Заплутала я, в другую сторону ушла, к болоту, к волкам.
— В нашей стороне волки не водятся… — Сильвестр отступил поглубже под навес сарайчика, на пороге которого можно было присесть. Хотел сказать, как ждал ее, боялся, даже перестал владеть собой, но слова где-то застревали, и он лишь робко погладил ее руку.
— Хозяин не пускал. — От его пиджака она не отказалась, но велела парню одной половинкой прикрыться и самому. — Должно быть, понял, что иду к тебе. Еще злее стал. Боится, как бы не ушла от них. Но прямо скажи: та земля, участок, у тебя в самом деле будет?
— А как же?
— Хорошая земля и место хорошее?
— Невозделанная. Зато в Курземе. А там ва самом тощем клочке получше, чем на здешней глине, растет. Шесть гектаров! Вот подпишу векселя, тебя за руку — и пошли. И счастлив буду!
— И сразу счастлив!
