Вообще, мне кажется, все испугались, чуть ли не до конфуза в штанах, даже шуганный Вениамин Аристархович чуть не выронил зубной протез изо рта и не распрощался с очками, когда от зычного выкрика хозяйки дома врезался всем корпусом в картину, висящую на стене. В общем, все, кроме Сандала Евгеньевича. Этот непрошибаемый мужик со стальными яй… в смысле, причиндалами (ой, что это я несу?..) лишь пробудился от своих глубоких мыслей и переместил свои сине-голубые, как у Тёмы, глаза с облаков на жену, изображающую из себя мини-версию китайского дракончика.
– Да, дорогая, – полувопросительным, полуутвердительным тоном отозвался он, а жена, которую, наконец-то, заметили, вновь приложила руку ко лбу, закатила глаза и начала падать под обеспокоенные возгласы своего мужа, спешащего ее поймать: – Что случилось? Ох, ах…
Кажется, он в этом деле опытный, так как получилось все не хуже, чем в кино, да еще и с первого дубля. Оскар в студию!
– Ах… Ах… – убиенно вздыхала мама Фрося, не забывая окидывать нас всех своим рентгеновским взглядом из-под опущенных ресниц. Я этого взгляда не замечала и вообще предполагала, что ей реально плохо, так что со свойственной мне широтой души жалела ее и порывалась, уподобившись всем остальным членам этого семейства, пойти помогать ей, но Шер, сам не вставая, не отпускал меня.
– Артем, надо хоть что-то сделать, – вразумляла его я, будучи чрезмерно удивленной его поведению. Это очень странно, что он так пренебрежительно относится к собственной маме. Просто он не знает, каково это, когда ее нет, и нет – я не жалуюсь на то, что у меня нет мамы, я это переношу нормально. Но будь она у меня, я не стала бы уподобляться Шеру и делать вид, что мне на всех, включая ее, класть.
– Успокойся, малышка, – чуть раздраженно ответил он.
– Но ей же плохо, может она ударилась. Отпусти, я пойду полотенце смочу водой…
– Детка, – голосом, как для душевнобольной стал пояснять Артем, – моя мама – старая актриса… – начал, было, он, но его мать, у которой вместо ушей радио-локаторы, по ходу, установлены, расслышала его шепот и, оказавшись вдруг вновь здоровой (спасибо за это парню на небесах), возмущенно завопила, как старенькая милашка-одуванчик бабулька на почте, которой пенсию сократили на две копейки и которая преобразилась в фурию:
– Я не старая!
– Мам, я не возраст имел в виду, а стаж твоего актерского мастерства.
Ефросинья Эразмовна сразу подобралась и встала с рук Сандала Евгеньевича, потом расшифровала сомнительный комплимент сынули и вновь ее лицо приобрело нахмуренность, а глаза устроились на полставки к Зевсу, начав метать молнии вместо притомившегося бога.
– Я не играла! У меня хрупкая нервная система, – достойным голосом поведала она, и не нашлось ни одного желающего с ней поспорить.
Таким образом, она еще минут пять ездила нам по ушам, рассказывая, что нервные клетки не восстанавливаются, а седина не закрашивается (ха, реклама утверждает обратное по обоим пунктам, но я с ней своими великими познаниями делиться не стала), а затем, когда на свой страх и риск Вениамин Аристархович вновь решился напомнить, что «ужин стынет», мы проследовали на кухню, то есть в обеденную залу. Ох, уж эти мажоры… И кухня у них есть размером с футбольное поле, и отдельно обеденная, которая еще больше.
Сама обеденная зала отлично вписывалась в интерьер всего дома, она имела логичность, не в пример комнате Шера, выбивающейся из общих рамок, и представляла собой некую композицию «два в одном»: здесь люди насыщали свои желудки, а также углубляли и эстетическую составляющую своей души – по стенам были развешаны разнообразные картины современных художников вперемешку с работами великих мастеров прошлых столетий. Основной тематикой всех предоставленных в обеденной картин живописи был танец.
Не то, чтобы я была сведуща в искусстве, просто посещать лекции по изобразительному искусству современности и прошлых веков, как будущий архитектор, я должна была наравне с остальными одногруппниками, а потом еще и сдавать чрезвычайно сложный зачет, к которому пришлось готовиться днями и ночами; благодаря этому я стала более компетентной в данном вопросе. Честно признаться, я себе позволяла прогуливать только философию, хотя после того постыдного казуса с прогулами я вообще завязала! Так что я с легкостью узнала работы Ричарда Юнга, Роберта Кумбса, балетное закулисье Александра Шеверского, знаменитые «Три грации» Сандро Боттичелли, серии «Танго» Валерия Беленкина и Леонида Афремова и многие другие, авторов которых я не знала.
Каждая картина здесь имела свою эксклюзивную рамку. Сандал Евгеньевич, заметив мой интерес, решил его развить:
– Леночка, позвольте к вам так обращаться, – он подошел и, галантно взяв меня под руку (учись у отца, Артемка!), повел вдоль картин. – Вам нравится?
– Да, так превосходно…
Хотелось еще по-плебейски поинтересоваться оригиналы это или репродукции, хотя и так ясно, что у них достаточно средств на то, чтобы даже в туалете Джексона Поллока11 повесить.
