Это было мое первое и единственное выступление под гитарный аккомпанемент Витьки с девятого этажа. Первоначально задумывалось, что петь и играть он будет в одиночестве, как обычно из года в год делал это четверокурсник Каганов Виталий, но в этом году моя лучшая подруга, желая закрепиться в универе и стать своей в доску, при этом не допуская излишней фамильярности с их стороны, записалась в студенческий театр эстрадной миниатюры, а в народе просто стэм, и меня тоже записала, чтобы «я не скучала». Таким образом, я была приписана к Кагану в качестве подпевки, а Леся участвовала в постановке танца. Я, конечно, жутко переживала и тряслась от страха, но все же спела одну песенку из репертуара Янки Дягилевой, самую депрессивную, на мой взгляд, но единственную, слова которой я знала. Всем понравилось, все аплодировали, но больше с микрофоном я не экспериментировала.
– …ты спела так красиво. Душу пробрало. Спой, пожалуйста, – в ее голосе прорезались упрашивающие нотки, которых раньше я за ней не замечала.
– Мне не сложно, но она вроде… такая… – я не могла подобрать слово.
– Жалобная? – подруга усмехнулась. – Или суицидальная?
– Ага, – в точку!
– Знаю. Но ты просто спой и все.
– И что «все»? – немного панически поинтересовалась я, отчаянно раздумывая, а не преисполнена ли моя драгоценная подружка тех же идей, что преследуются в песне?
– Закроем тему. То есть ты споешь, я расскажу тебе грустную историю. И закроем тему.
– А может просто закроем?
– Спой. Тебе же ничего не стоит, – начала закипать Леся.
– Х-хорошо, – кивнула я, укрепив свою хватку на ее предплечье, чтобы, не дай бог, она не сделала никаких лишний движений, проникшись идеей песни.
– Успокойся, я не дура же. Мне просто надо услышать что-то успокаивающее, окей, – потрепала она меня по щеке.
Ее губ коснулась легкая, едва заметная улыбка, но так же стремительно, как появилась, она затерялась в маске, словно высеченной из мрамора, на который упала тень, что, впрочем, не мешало проступать бледности благородного камня.
Мне хотелось бы, чтобы сейчас рядом оказался Каган, словно, услышав аккорды его гитары, во мне проснулась бы та певица, что тогда выступала рядом с ним на сцене. Но его не было, музыки не было, были лишь проносящиеся мимо нас в свистящем потоке на сверхзвуковой скорости машины.
С постепенно крепнущим голосом и верой в лучшее я начала:
«С неба падают слезы, слезы ночного дождя,
Ветер куда-то уносит, куда-то зовет меня;
А я стою на крыше и сверху смотрю на жизнь,»
Я немного сорвалась на шепот на четвертой строчке:
«Которую я так ненавижу, которую я так люблю…»
Глаза подруги увлажнились, зрачки расширились. Мои глаза проследили за ее взглядом и уткнулись в черноту ночной реки, манящей своим редким жемчужным блеском и плеском качающихся на слабых волнах чаек. С беспросветной мыслью «лишь бы не сиганула!« я все же начала выводить куплет:
«Прыгай вниз, прыгай вниз не бойся,» – тихо шепчет мне в душу дождь,
Прыгай вниз и не беспокойся о том, куда ты попадешь.
По щекам Леси Ниагарским водопадом текли жгучие слезы, но подруга не спрыгнула, даже ни разу не покачнулась в сторону глубины, что меня успокоило и дало возможность петь дальше без содрогания.
В том, изначальном варианте, который я исполняла в составе стэма, песня на этом куплете обрывалась, срывая дикие аплодисменты студентов, но я знала, что есть продолжение, которое как раз сейчас и нужно было моей Леське:
«Ты живи, ты живи не бойся – твоя жизнь достойна всего!
Ты живи, ты живи, ведь лучше нее не найдешь ничего!«27
Я замолкла, по щекам Леси слезы больше не катились, она смахнула остаток влаги на лице и искренне прошептала: «Спасибо».
Я лишь похлопала ее по спине в знак принятия благодарности.
На душе было мерзко и противно, потому что, в общем-то, я ей помочь избавиться от боли не могла, даже не представляла, чем конкретно она вызвана, и почему она теперь беспризорница. Но ответы лежали на поверхности тяжелым массивным булыжником придавливая сердечную жилку Леси. Ей надо было лишь отодвинуть его немного в сторону и рассказать мне, в чем причина, а я постаралась бы ей помочь.
Но подруга упорно молчала, прикрыв глаза, от чего создавалось впечатление, что она решила покемарить, только сидя.
Я кусала локти от своей безысходности, а между тем Леся прервала молчание и начала свой пугающий мой рассудок рассказ.
Началось все с того, что ее начал допытывать папа своими бесконечными звонками и требованиями вернуться домой. Домой ей ехать не хотелось, но пришлось, хотя дорогу до дома она растягивала, как могла, но, оказалось, что зря, потому что там ее ждал один незабываемый сюрприз.
Начиная с самого звонка в дверь, сопровожденного словами грозного вида папы: «Явилась, не запылилась», – и продолжения в виде схваченной и протащенной нахмурившим брови им же в зал за шкирку дочери, ее не покидало ощущение чего-то нехорошего. Впрочем, оно не заставило себя ждать, «осчастливив» приехавшим из своего путешествия по горам, по долам любимого парня, с которым они вроде как расстались.
