Все это было произнесено быстро, без запинок, с придыханием и дикой верой, что все это реально, а не сон. Соня опешила от его тона и легкости, с которой он произнес ненавистные теперь ей слова. Она ведь надеялась всего лишь его припугнуть, поставить ультиматум, нагрубить, опустить ниже плинтуса, вытереть ноги об его изничтоженное ею самолюбие, а дальше бесконечно наслаждаться эффектом. Но этот хренчик, как любит она его называть, всегда был крепким орешком, с которым справиться сложно и практически невозможно приручить, да что уж там, без «практически». И ссоры… Они же все время ссорятся, каждый божий день. Ссорятся, бурно мирятся, снова ссорятся, снова мирятся… И ей всегда казалось, что их обоих устраивает данный расклад, ведь жизнь без разлада, с одними лишь сюсюканьями, слюнями и постоянными признаниями в любви (да какая любовь? Она в это понятие и не верит вовсе) – это не для них, не для прогрессивных, вышедших на новый уровень сознания и поведения, вырвавшись из рамок укоренившихся устоев, людей. Но оказывается, ему это не нужно. Соня считала, что расстаться для них – нечто за пределами фантазии, на деле – обыденная вещь. Он так просто согласился, что ей стало обидно поначалу, но с каждой секундой, с каждым новым сказанным им словом она все больше осознавала, что ей не хочется расставаться с ним, не хочется терять того, с кем встречается уже почти год, а для нее, страдающей непостоянством девушки, это срок немалый. И что страннее всего – заныло сердце, глухо отдавая удары. Что это? Неужели любовь? Это так выглядит? Неудивительно, что она отвергала это чувство и даже не заметила, когда оно ее достигло. Сказать ему? Нет, конечно, не нужно.
Она зажмурилась, выслушивая последнее предложение о дружбе. Друзья… Еще вчера она бы не поверила, скажи ей кто-нибудь о том, что будет так сложно выслушивать этот бред. Полный бред. В голове возникли строчки одного из ее любимых исполнителей:
«Ни одна любовь не умерла
своей смертью…
убивали…
убивают…
и будут убивать…"14
И что с того, что она поздно поняла о своих чувствах? Ведь поняла, осознала, а уже поздно. И так сложно вымолвить хоть что-то вразумительное, когда горло сдавлено, а наружу рвется лишь только крик.
– Так друзья? – переспросил не знавший о неожиданно нагрянувших в сердце девушки чувствах парень.
Соня сглотнула и, кивнув, произнесла:
– Угу, – совершенно безжизненным утробным голосом, в котором не осталось и доли былого ехидства.
– Хорошо. Я рад, что мы пришли к этому решению обоюдно. Наши отношения уже давно таковыми не назовешь. Правда?
– Угу, – на автомате подтвердила она.
– Вот и я так думаю. Лан, давай, подруга, у меня дела.
Он скинул, а по щекам Сони предательски пробежали одна за другой горячие крупинки, соленые и горькие, заставив ее осмыслить его слова. Он предложил остаться друзьями. Сказал, что их отношения никакие вовсе не отношения, и уже давно. А сколько, интересно? Может все три месяца?! Да он просто козел рогатый, парнокопытное несчастное, хрыч эгоистичный! Его бы на мангал и поджарить его хитрую жопу, которой он думает! А потом голову ему отрубить, насадить ее на кол и пусть смотрит, как Соня собственноручно ему каждую татуировочку на теле прижигать будет, неспешно и с энтузиазмом юного натуралиста-садиста, каждую надпись, выбитую на идеальных кубиках пресса, каждый рисунок, которыми испещрены накачанные мышцы, каждую живую клеточку его великолепного тела, чьим главным фанатом является сам Охренчик. Придурь несчастная!
Зла не хватает, чтобы выплеснуть все, что накипело.
Она снова прикрыла глаза, уже просушенные гневом, и попыталась прийти в норму. Не удалось. Тогда ее посетила гениальная мысль наведаться к брату. Конечно, она не ждет от него широких объятий или слов утешений. Вернее, не позволит ему осуществить сии сумасшедшие деяния в ее отношении, дабы не терять свой моральный облик перед общественностью, да и вообще в своих глазах. Она просто войдет, присядет на его кровать и будет молча сидеть в присутствии Стасика, играющего в какую-нибудь очередную муть, а ей будет легче. И не дай бог ему прекратить это делать и обратить на нее внимание. Все! Тогда момент будет упущен, и он спугнет ее, как маленького олененка в чаще леса пугает нежданный шорох. Телячьи нежности Соня презирает, от обнимашек ее тошнит, даже сочувственное похлопывание по плечу скорее вызовет в ней бурю, несущую смерть и разруху на своем пути, нежели всхлипывания и исповедальную речь.
