– Кутузов, ты что, совсем тупой или прикидываешься? – удивился Лукавый. – Ну ладно. Если по науке, «карма» в переводе с… – махнул рукой, – тебе это не надо, обозначает «деяние, поступок» – основной термин буддийской концепции, да и не только буддийской, о причинно-следственной связи, согласно которой плохой поступок неизбежно приносит плохие плоды, а хороший поступок – хорошие. Совокупность хороших и плохих поступков, совершенных в прошлых рождениях, формирует удел объекта в настоящем рождении. Твои поступки в этом рождении, в этой жизни, будут формировать твой удел в будущей жизни, – посмотрел на Косматого. – Не догоняешь? Хорошо! Теперь еще проще, по жизни. Если гены, полученные твоими родителями от предков, прежних поколений, деда с бабкой, хорошие, то вырастет хороший субъект, а если плохие гены, вырастет такой балбес, как ты, с плохой наследственностью. Вот тебе и карма, и генетика. Таким образом, соблюдение моральных требований – путь к спасению.
– Ну, дела! – Косматый почесывал за ушами.
– Не расстраивайся, – успокаивал его Лукавый, – какие твои годы? У тебя еще все впереди.
– Так сколько жизней мне надо прожить, чтобы обрести человеческий облик и встать на путь спасения? – грустно посетовал Косматый.
– А ты совершенствуй свою наследственность, совершай добрые поступки и, возможно, в следующей жизни станешь человеком, а там, глядишь, и Буддой, – посоветовал Лукавый.
– Как это Буддой? – удивился Косматый.
– Очень просто. Каждый человек может стать Буддой, просветленным, то есть мудрым, если будет вести праведный образ жизни и выполнять все заветы. Даже в течение одной жизни человек может достичь совершенства, стать Буддой и войти в нирвану.
– Куда-куда? – И вдруг Косматый зарычал, спина изогнулась, шерсть стала дыбом, уши рогами. – Безобразие! Какое неуважение! Руки надо оторвать тому, кто это сделал.
– В чем дело, дружище? – забеспокоился Лукавый.
– Смотри! – Косматый указал на театральную афишу. – Они нарисовали кошку, а написали «Кот в сапогах». Это оскорбление моего достоинства. Жулики! – закричал он не своим голосом.
– Успокойся, ты же не кот, – увещевал его Лукавый. – Что люди могут понимать в кошачьих тонкостях, и потом, не важно, кот это или кошка, все равно эту роль будет играть актер. Можешь сам убедиться, – Лукавый посмотрел на афишу. – Этот спектакль для взрослых. Тебе уже есть шестнадцать? – серьезно спросил он.
– Да ну тебя. Ты как этот… ни гордости, ни достоинства.
– Хватит болтать. Пошли, мы уже опаздываем.
В зрительном зале зажегся свет. Публика в антракте шумно повалила в буфет принять сто грамм и закусить бутербродами с икрой, колбасой, сыром первой, второй, третьей свежести или с достоинством выпить мутного кофе с пирожными недельной давности.
А в это время за кулисами случилось несчастье. С актером, игравшим кота, то ли от переутомления, то ли в связи с маленькой зарплатой и недоеданием, случился удар. И пока вызывали скорую, режиссер успел выпить от успокаивающего до расслабляющего все, что было в театральной аптечке, но выхода из сложившейся ситуации найти не мог, хотя в свое время, давным-давно, сам успешно длительное время играл кота. Была суббота, и в театре, кроме участников данного спектакля, свободных актеров, кто мог бы заменить болящего, не было, а искать по телефону – гиблое дело. Выход был один – отменить спектакль. Выйдя на сцену, режиссер почувствовал беспокойный гул зала, который после согревающего и третьего звонка с нетерпением ожидал лицедейства. Не решаясь сразу выйти на публику и чтобы немного настроиться, он выглянул в дырочку занавеса в зал и чуть не упал в обморок от увиденного. В правой ложе сидели два субъекта, и один из них был похож на то, что в это время уезжало на скорой. Еще не совсем осознавая, что творит, но понимая, что это спасение, он бросился через коридоры, фойе, вбежал в ложу, упал на колени перед Косматым и жалобно, чуть не плача, шепотом, чтобы не привлекать внимание зала, стал уговаривать:
– Благодетель, господом богом прошу, помогите…
Услышав напоминание о боге, Косматый схватил режиссера за грудки и прижал к стене.
– Заткнись!
– Одну фразу, только одну фразу со сцены. Просите любые деньги, – жалобно причитал режиссер.
– А кто кошку на афише нарисовал? – сквозь зубы прошипел Косматый.
– Еремеев, уволю мерзавца, завтра, сегодня, сейчас. Спасите, – заскулил режиссер, сползая по стенке на пол.
– Хорошо, веди, – согласился Косматый.
Насытившись, публика степенно рассаживалась по своим местам, дожевывая и перерабатывая принятое, в ожидании продолжения «банкета».
Занавес раздвинулся. По переднему плану сцены ходило что-то лохматое, длиннохвостое в большой шляпе с пером, изображающее кота. Но как знать, каждый режиссер сходит с ума по-своему. Среди сказочной красоты, в декорациях, обозначающей реку, стоял Никита, исполняющий роль маркиза Карабаса, ожидая команды кота. Косматый спокойно ходил по сцене, периодически поглядывая в левую кулису. Наконец за ней послышался стук копыт, издаваемый помощником режиссера двумя выщербленными деревяшками.
