Тут еще Волков встревает: ваш, говорит, отряд, прямо перевалочная база для ПКТ. Посмотрел я на него — вот же сука какая, я бы не вякал на его месте… Вот только руки освободятся, прищучу я его. И если догадки мои подтвердятся, под трибунал ведь загремит, дурак. Неужто не боится?
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
— А почему Цесаркаев из Зоны нашей просится, кто мне ответит? — спрашивает Медведев одновременно командира и всех.
— Да, на Кавказ стал проситься, — заметил Куницын. — И записку эту подбросили ему через таблетки, на всякий случай — если найдут, мол, таблетки, вроде как сообщают ему дружки про клад какой-то. Нет никакого клада, он причину ищет уйти. Мы клюнем на записку да в следственный изолятор его этапируем. А там и побег можно совершить…
Помолчали. Верно, так и сходится.
— Товарищ Медведев, я хотел бы попросить вас, нельзя ли цыгана Грачева взять в активисты вашего отряда? — тут Волков спрашивает.
— По случаю чего? — равнодушно майор бросает.
— Он в карты Филину проигрался, и если мы его в активисты зачислим, его не тронут. А так фуфлыжником будет числиться…
— Ну и что? — разозлился Медведев. — Что, богадельня у нас, что ли?
Львов постучал карандашиком по столу — потише страсти, товарищи.
— Филину должны многие, Цесаркаев в том числе, насколько я знаю. Он поддерживает в Зоне игру, верховодит. Если есть основания, — подал голос начальник колонии, — разобраться и передать в суд.
— Ну, доказательств пока нет, — беспечно бросил Волков. — У меня более точные оперативные данные. Товарищ-то майор пользуется так, слухами… закончил, а в сторону Медведева не глядит. — Так что позвольте мне самому с картежником разобраться.
Согласился командир, и разошлись все. Но с одинаковым тяжким ощущением, что что-то неуловимое, невидимое пока, как подводный риф, подтачивает Зону…
ЗОНА. МЕДВЕДЕВ
Сижу, значит, Дроздова жду — искать пошли его, кудесника, архитектора помоек. Решил себе настроение поднять, дай, думаю, вспомню, какие анекдоты про меня заключенные рассказывают. Начал припоминать. Вот, например:
Пойду этапом в Колыму
Мне там зеленкой лоб намажут.
Но одного я не пойму
Неужто в Мамочку промажут?
Крохалев, наверное… Известный поэт, "Некрасов".
Только чего это мне зеленкой лоб тоже должны намазать? Что ж я такое могу совершить, чтобы меня расстреляли? Или это зэки желают моего расстрела, так, без повода? Спасибочки…
А других частушек сколько… Матерщинные в основном, даже вспоминать не хочется. А так можно целый сборник составить. Народное творчество.
Нет этого Дроздова, что ж, самому за ним пойти придется. Ладно, я не гордый.
Прохожу в жилую секцию, слышу хохот — ясно, тут Дроздов, новых слушателей себе нашел. Слышу:
— А феню, думаете, вы придумали, блатные? Э нет… — заливает Колесо, так стали звать его здесь за то, что жил на свободе как перекатиполе. — Откуда, скажем, пошло слово "кент"? Знаете?
Никто из слушавших его не знал, конечно.
— Ну, друзья мои, — кривляется, — Шекспира опять же надо знать, великого английского драматурга. Так вот был в его пьесе "Король Лир" некий Кент, и был он кем? — спрашивает этих.
А они только зенками лупают.
— Друганок его, — несмело кто-то говорит.
— Правильно! — Колесо его поддерживает. — Другом его был лучшим, а король этот, Лир, сдал его, так сказать. Предал.
— И что? — эти спрашивают в один голос.
— Что… — кобенится знаток, — казнил он его, что…
— Вот сука… — Все хором вздыхают. И смех, и грех.
— Так, кенты, — говорю я тут, выходя из своего укрытия.
Встали, набычились.
— А ксива, мазя, ништяк — эти слова можете объяснить, философ? — спрашиваю Дроздова.
— Эти — нет, я ж залетный в Зоне, не старожил… — ухмыляется. — Это к блатным.
— Давай ко мне, залетный… Ты, я вижу, кладезь мудрости… дурной. Может, пописываешь, как Достоевский наш? — спрашиваю. — Ну, вот скажи, что такое "лоб зеленкой намазать"?
— А то вы не знаете?
— Знаю, но, может, ошибаюсь… Ну?
— Лоб зеленкой смазывают перед расстрелом… А когда смертник спрашивает зачем, ему отвечают: чтобы заражения крови не было, — без улыбки объясняет Дроздов.
Тут даже я засмеялся. Надо же, черти, что сочинят.
— Ясно, — говорю.
В кабинет мой тем временем вошли. И говорю я ему:
— А вот что бы сделали вы, Дроздов, если бы знали, что от ваших показаний зависит, смажут ли "лоб зеленкой" виновному или безвинному?
— Ну, вы же знаете, что я отвечу, как честный человек… — вздыхает. — А в чем дело-то?
— Я о событии в электричке, в этом году, — к главному сразу приступаю. Вы можете сказать об этом правду… Но — молчите все… А решается судьба человека. И зависит от ваших в том числе показаний.
Смотрю, задумался. Голову опустил, интеллигент соломенный, мучается или делает вид — не пойму…
— Я, между прочим, пытался давать показания… — обидчиво начинает гундеть. — Мне ж не поверили, даже не записали их. Ведь как получается: сказал раз правду, а мне говорят — врешь, вместе с ними, преступниками, окажешься, говори другое… Да лучше уж промолчать вообще. Так и сделал.
Гляжу я на него, и даже симпатичен он мне в чем-то стал, хоть и хорек еще тот… Неглупый в общем-то человек, а вот судьбой своей распорядился так глупо…
