Услышав, как лежащий на втором ярусе Журавлев мечется во сне, выкрикивая что-то нечленораздельное типа "Не убивал я!", Дроздов, куривший внизу в форточку, разбудил его. Тот проснулся, тяжело, бессмысленно огляделся, не понимая, где он.
— Орал что-то, да? — спросил он у Дроздова, наконец признав соседа по бараку.
— Так ты рехнешься скоро…
— Не рехнусь, — раздраженно заметил маленький Журавлев, тихо сползая вниз. — Закурить не дашь?
— Дам, — оглядел его Дроздов.
Покурили, молча, посматривая на луну.
— Ну? — тихо спросил Дроздов. — Что-то я тебя никак не пойму.
— В смысле?
— Ну… то, что за другого отсиживаешь… зачем?
Журавлев посмотрел на него внимательно, усмехнулся:
— А тебе-то чего?
— Да мне-то по фигу, если честно. Просто интересно…
— Интересно, кино смотри… — вздохнул Журавлев. — "Романс о влюбленных"…
— Почему сидишь, если невиновен? — будто не слышал Дроздов, гнул свое.
Журавлев задумался, ответил тысячу раз продуманное:
— Потому что убийцу они никогда, козлы, не найдут.
— А ты его знаешь?
Журавлев не ответил, пожал плечами — неопределенно.
— Ну, ты же грамотный, Дроздов, — сказал после паузы глухо. — Понимаешь же, что если сознался я, нахрен кому-то теперь эту историю ворошить… Признался, осудили — все, точка, дело закрыто.
— Но кто убил, знаешь?
— Знаю, — просто кивнул Журавлев и полез к себе, на второй ярус.
Поворочался там, свесил голову. Хотелось все же выговориться, как человек может без этого?
— Нельзя говорить.
— Боишься? — догадался Дроздов.
— Да нет, — раздраженно махнул тот рукой. — Это выше боязни. Сразу четверым хуже будет. Никто не поверит, что я его пальцем не тронул, раз мы вместе были. Но я ведь не знал, что он убьет… Да он и сам не собирался убивать… пнул ногой… лопнула какая-то вена…
— Понял, — кивнул Дроздов. — Знаешь, в прошлом веке, когда еще не было фотографии и людей гнали по сибирскому тракту на рудники, долго гнали, месяцами, можно было сбавить себе в этой дороге срок. Всего за двадцать рублей. Поменяться надо было с другим фамилией, метриками, понимаешь? Ну, темные крестьяне клевали на эту мякину. За полушубок там, за обувку какую и деньги брали на себя по двадцать пять вместо пяти. Ты, получается, тоже так? Это называется "засухариться".
Журавлев разозлился:
— Не все здесь так просто… Давай не будем…
— Дело хозяйское, — бросил Дроздов. — Одно лишь скажу — засухарился ты, тогда нечего бумагу марать да ныть. Наверху тоже не дураки. Взялся за гуж, так молчи тогда… в тряпочку.
Журавлев внимательно и зло оглядел его.
— А я тебе, во-первых, ничего не говорил, — совсем другим, жестким тоном бросил после паузы. — И с тобой разговора не начинал. Вообще я тебя не знаю! Хватит! — неожиданно громко крикнул он. — Не знаю тебя!
И отвернулся, накрылся одеялом.
А Дроздов хлопнул пару раз, аплодируя ему. Бросил в форточку окурок, лег. Все ясно, нервный тип, себе на уме. Пусть сам со своей жизнью разбирается. Видимо, все его в ней устраивает…
Так Медведеву и доложу.
ЗОНА. ДРОЗДОВ
Какой же народ все-таки темный бывает, света не видящий…
Встретил я однажды деревенского дурачка, а жил он около того монастыря, где я белоголовую монашку встретил. Приходил я к нему, садился рядом, мычал он мне что-то на своем идиотском языке, смеялся.
А еще занятие у него было, от которого отвлечь ничем было нельзя, даже куском хлеба, а он голодный был всегда. Монашенки его из жалости подкармливали…
Стояла там на пригорочке часовенка полуразвалившаяся. Монашенки ее отремонтировали, побелили, а над дверью повесили колокольчик, звонил он в непогоду да от ветра, тихонько так. И будто все звал, манил он этого блаженного, все крутился тот подле часовенки и целые дни мог проводить за идиотским занятием: сняв свой разодранный ботинок, набрасывал его на этот колокольчик. Бросает, слушает звон и смеется, да снова бросает. И так весь день… Мне монашка говорила:
— За этим занятием у него вся жизнь и проходит.
— А что ж не поможет ему никто, не закинет ботинок этот дурацкий? спрашиваю.
— А это бесполезно, — молвит она задумчиво так, — все равно не повиснет он на колокольчике. Пусть кидает, так на роду написано ему, видать…
Но вот в один из дней, когда мы проходили мимо, я возьми да вырви из рук дурака ботинок. Рассчитал я расстояние, примерился и, найдя нужное положение, бросил.
И повис ботинок. Повис!
Легко и просто так получилось.
Он, дурачок, сначала ничего не понял, пальцами у разинутого рта водит, не верит глазам своим. А когда понял наконец, что произошло, что тут с ним случилось! В ужасе смотрел на ботинок висящий, потом заколотило его, пал на землю. Вскочил, звуки страшные издает, бесится, на нас наскакивает. И побежали мы от часовенки. А когда отдышались, говорит мне монашка:
— Вот как просто можно убить человека.
— Тогда давай я достану ботинок!
— Нет, — отвечает, — теперь он уйдет и сюда больше не вернется. Это единственный внук бывшего председателя сельсовета… сын спился и замерз… А сам он в двадцатые годы разорил наш монастырь… колокола сбрасывал, иконы жег, бесноватый комсомолец… вот и аукнулось…
ЗОНА. ВОЛКОВ
