Поскрипывал под ногами снежок, утихла метель, что колобродила два дня, морозный воздух бодрил и жег. Так же было в зиму минувшую, вспомнил суетящийся Филин, в Москве, около ресторана "Прага". Долго тогда бродили они со своей Дюймовочкой, расфуфыренной дамой Буяновой по ночному Арбату. Миловались, хохотали.
Где теперь та Буянова? В Италии — где. Апельсины кушает на побережье Адриатики. А он жует здесь, не прожует баланду, от которой хочется заржать, как та лошадь, — овес да овес… Поперек горла он уже… А когда теперь придется черненькой икры на серебряной тарелочке попробовать да шампани холодной из чаши бронзовой, с ледком глотнуть…
Нет, бежать, бежать…
В Турцию, сразу в Турцию, оттуда в Италию, к Буяновой, в Неаполь.
Я этой крале вмиг мозги вправлю, сладко думал Филин, чувствовавший себя здоровым сильным мужиком, знающим себе цену, ждущий свободы, воли, жизни ждущий…
Только вот должки с этих быдл получить, и в дорогу, Аркаша, — разогревал он себя…
ЗОНА. ФИЛИН
Жду своего Пятнадцатилетнего Капитана, придурок цыган идет, конкурент в бизнесе, блин, тоже анашой приторговывает. Бирка красная на груди, произвели, значит, в стукачи. Надо поздравить. Подваливаю к нему, закидываю удочку:
— Привет, цыганский профсоюз!
— Здорово, цыгарь…
Заулыбался. Но я его сразу осек.
— Скурвился, — говорю, — гаденыш… А помнишь, что карточный долг — свят. Это хоть помнишь, что мне должен, стукач хренов?
Кивает, улыбочки сразу сошли с лица. А потом говорит, да нагло так, дерзко:
— Аркаша, я любовника своей жены из-за угла заколбасил, рука не дрогнула. А тебя и не пожалею, если приставать будешь, клянусь. Волков твой не поможет. Сам все сделаю, если торпеду под меня будешь посылать…
— Я и без торпеды справлюсь, — отвечаю. — Значит, ссучился?
— Значит, так, — отвечает. — Сколько можно мучиться, пора уже и ссучиться, — в рифму прямо отбрехался. Зубы свои гнилые мне щерит. — Учти, — говорит, — и быка в консервную банку загоняют.
Тут холодок у меня по спине пошел… Понял, не шутит цыган… зарежет, и спрос какой с него… Страх напал. Дергать надо на волю. А этот черномазый как гипнозом давит, словно мысли прочел, добавляет:
— Я тут в картишки гадал, выпала на тебя крестовая… шестерка! Кранты… Скоро хвостик свой козлиный откинешь… мусор…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Юркий сорокалетний цыган не боялся здорового, дебелого Аркаши Филина.
Оттого зло харкнул последний в сторону уходящего представителя свободолюбивого народа. Что сделать с таким фуфлогоном? Кому пожаловаться? Паханам? Волкову?
А долг свят, надо выбить с цыгана, любой ценой. Квазимоде пожаловаться? Но тот совсем обабился, отплыл на льдине… не хочет ни во что вмешиваться, не желает ни видеть, ни слышать никого. Может, в ПКТ дурь сойдет…
Лебедушкин-то ходил сам не свой после сообщения о смерти мамаши. А до того не то что подогрев, ксиву боялся написать даже Бате своему, Мамочка так его застращал.
Надо мне подогреть Кваза да совета спросить, как быть с новым активистом? Залить его в бетон, как морячок себе придумал побег? А я другое выдумал, у меня получится, только вот подельника толкового надо… Все к черту! В бега! Если Волк опалится, меня первого уберет… руками этого цыгана…
ВОЛЯ. ДОСТОЕВСКИЙ
Ни до чего уже было Квазимоде, так до каких еще цыган? Им владело новое, невиданное доселе чувство, и он маялся оттого, прогоняя и приближая его, стеснялся, как школьник, и злился на себя за слабоволие.
Кажется, влюбился Воронцов Иван Максимович.
ЗОНА. ФИЛИН
Так, вот и Мерин мой, капитан ненаглядный. Семенит, стручок. Пойду. Дождался, пока рассосется очередь за почтой у его кабинета, да вхожу.
— А, Филя! — меня приветствует. — Заходи, дверь прикрой.
Суетится сам, попкой крутит, загорелся прямо весь, знает, башли приплыли.
А зачем ему хрусты? Бабы на него не клюют — маленький, жиденький, за это и кличку свою обидную получил, на подростка в чужой форме похож. Правда, брюшко вот поперло, солидным хочет показаться, усики мышиные отпустил, а не растут, совсем плохо ему. Это вот у меня усищи раз были на гражданке — гусарские, закрученные. Смешной был, бабы заставили сбрить… Так, сейф свой детский открыл.
— С Одессы ответ пульнули? — спрашиваю.
— Получил, получил, — суетится. — Телеграмму отбил им, как ты велел. Бабки принес?
Протягиваю ему пачку десятирублевок. Они резиночкой перетянуты, от бабских трусов; смешно — деньги есть, баб нету, а трусы есть. Вот как в Зоне все запутано, не каждый здесь просечет, как жить. А вот эта дешевка просек, вон как шары блестят, как у зверька хищного. Хорек…
— Пятихатка, — говорю. — И штука еще с меня, так ему и скажешь.
— Проверять не буду, — смеется кусочник, — верю тебе. Так, бери, протягивает десять плиток шоколада "Гвардейский" — мой любимый. — Много пронести не мог, извини. Сторожат на вахте, суки. Боюсь я их.
— Волчара выручит, — бросаю. — Тебе-то чего бояться?
— Того, — сердится, тоже как-то по-детски. — Чижов вон вчера на полигоне что отмочил, еле спасли дурака. Наши таблетки-то. Львов стрелки разводит сейчас на планерках — ищите, откуда наркомат! Ищут.
