Голову поднял… А он уже не улыбается, так и прожигает глазищами и твердо, уверенно говорит:
— Этого уже достаточно, чтобы впаять тебе срок за наркотики… Но жалко мне тебя, все же работник органов… пенсионер, срам-то какой!
— Какие наркотики! Ты очумел?
— Молчи уж…
И все… Сник я, сломался.
— Так… Дергай отсюда, пока не поздно, когда понадобишься, я тебя найду… Стыдно… Как не стыдно губить людей?! Я знаю, тебя подловил Волков на какой-то мелочи и втянул. Будь хоть раз мужиком! А деньги от его барыги Филина. Так?
— Так.
— Им ни слова, что у тебя был. Я их возьму с поличным. У тебя же четверо детей, внуки. Ой, дурак… Алкаш…
И ушел, больно швырнув мне пачкой денег в лицо.
Я напился по дороге домой, хотел покончить с собой путем замерзания… Залег в снег… Никак уснуть не могу, зубы от страха и холода стучат.
Все передумал, как посадят, как семья без меня будет, плачу как баба и эти десятки рву на кусочки… Спятил вовсе… И уснул все же, но почти у подъезда… Пьяный, а помирать не хочется…
ЗОНА. ФИЛИН
Меринов же вдруг пропал. Сунулся я к нему, неужто, думаю, Мамочка на него настучал, узнал что… Волнуюсь.
Меринов, говорят мне, серьезно простыл, в больнице лежит. Выйдет не раньше Нового года. Ясно, надо быстро дурь эту сбывать и уходить, ждать нечего. Только бы Поп не подвел… А пока написал я письмо Квазимоде, чтобы призвал он к порядку воровскому Джигита, ведь до конца он так и не расплатился.
НЕБО. ВОРОН
Боже, как же это скучно. Опять рыскали по баракам прапорщики, находили обалдевших от кукнара заключенных, тащили их на вахту, составляли протоколы, а те улыбались дебильными улыбками, и ничего не хотели, и ни о чем не жалели, отдавая все за затяжку наркотика. Филин же наблюдал за общей картиной и тихонько разлагал своих товарищей, за их деньги ночью тихо попивая чаек с конфетками. Разомлев от него, он засыпал спокойным сном праведника. Наркотики он не употреблял, жалел здоровье и очень заботился о своем нетленном организме. И проверявшие его каждую ночь, как склонного к побегу, прапорщики неизменно находили его мирно и тихо спящим, в добром здравии — свежего и пышущего здоровьем. И злился Медведев, и радовался Волков, и шла жизнь, что приносила одним радость, другим грусть, проходила в общем-то скучно и бессмысленно. Я, конечно, не вправе судить поступки людей, но, поверьте, до чего ж это скучно и бестолково — все, что внизу происходит.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Все шло, как шло.
Опять утро и общее молчание, особо дорогое Воронцову — когда не балаболили под ухом и стоял в душе особый покой, который так не хотелось нарушать никакими действиями — ведь все они несли на себе отпечаток постылости.
Как же так жить? А вот так. Некоторые, как Кукушка, прикипают к этой жизни навсегда, и отлучить их невозможно. Недавно старого дурака поймали около запретки — он кидал через нее чай. Вот заняться-то нечем выжившему из ума идиоту. Ну что, отпустили, припугнули новым сроком. А он вроде как к этому опять и вел. Тогда просто вытолкали и пообещали, что в следующий раз будут по нему стрелять. Вроде не видно теперь.
Раньше в БУРе — так до этого называлось ПКТ — была вообще некая диета со странно-подозрительным названием — хлебно-водяная. Давали по куску хлеба величиной в кулак три раза в день да утром горячую бурду, гордо именовавшуюся чаем. Темноватая жидкость с солью да капелькой жира именовалась супом. Но уже было хорошо, что это была вода горячая — она отменно согревала кости и приводила организм в относительный порядок. Выживали.
Вообще, странная эта прихоть "хозяина" — наказывать людей почему-то голодом. И это не самоуправство дуболомов на месте, а государственная политика — существует даже приказ МВД за номером тринадцать (?!), разрешающий для заключенных как дисциплинарное наказание "пониженную норму питания". Кто-нибудь из мудрых составителей этого приказа попробовал пожить в режиме этого самого "пониженного" питания?
А там, где разрешено морить людей голодом, можно воплотить в жизнь массу не менее интересных задумок. И воплощали…
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
— Сегодня кино в зоне… — нудно тянет Джигит.
— Смотри, повар, что ли, расщедрился, картошки наложил? — Кто-то нашел у себя в тарелке какой-то обмылок.
— Ага, наложит он тебе… — осекли его. — Держи карман шире. Прапор проверяет, густоту себе сливает.
— Сейчас в Зоне каша сладкая… — тянет опять Джигит.
— С мармеладом, — я ему отвечаю. — Губы раскатал. Вот выйдешь — будет тебе каша и кино.
— И пионерские штучки, — кто-то из угла стола добавил.
— И пионерки! — хохотнул цыган Грачев.
Троих цыган, по просьбе Филина, Волков засадил в ПКТ только вчера за пустяковую провинность. Устроил у них обыск и был в бешенстве, что ничего не нашел.
Джигит его оглядел, но заводиться не стал, смолчал. Чего меж собой-то делить, все мы сейчас убогие, зарешеченные.
Сдали посуду. Цыган осторожненько, бестия, через глазок следит за прапором, второй цыган ему помогает, а я потихоньку подключаю провода кипятильника да завариваю первую пайку чифиря. Отстоялся, пропарился "деготь" и пошел по кругу. Вот уже легче.
