Вот как боятся они тут своего Мамочку. Вот вляпался ты, Ястреб, в сучье место. Все здесь начальничками да суками повязано, не зона, а пионерлагерь. Надо что-то делать. Или сдохнуть здесь, одно из двух.
Тут меня как ударило, голос узнал, что нас одернул… Батин это голос, Квазимоды. Я торчу…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Сидел я да оглядывал своих товарищей по несчастью. Вот Дроздов, что все думает о своих вчерашних прекрасных похождениях. Ему что, свобода сейчас будет, по первому теплу… Звонком освободится, бродяге лишь бы зиму-зимушку перекантоваться… Срок-то всего один год. А это Гоги Гагарадзе, рукой волосатой зевоту прикрывает. Что ему слушать эти разговоры, он уже давно в своей будущей веселой и беззаботной жизни…
НЕБО. ВОРОН
Уже он в том самом Сочи, куда занесло когда-то юную Раечку, где она, недалеко от дома Гоги, проводила бессонные ночи с темпераментными южанами…
…Вижу я его в девяносто седьмом году, вот и новый яркий дом Гоги Гагарадзе, президента страховой компании "Людовик". Сам Гоги не управляет делами компании, потому что у него много неотложных и важных дел транспортировка спирта в Россию из Турции, отлов рыбы, что идет по плану в Калининград и там же перерабатывается на его заводе, принося хороший барыш бизнесмену Гагарадзе. Все, о чем мечтает он сейчас в Зоне, воплотится в тех далеких будущих годах, когда эта страна будет жить по иным законам. И они, эти законы, по которым живет уже давно весь мир, станут главными и в этой стране, и Гоги забудет свое тюремное прошлое, потому что будущее Гоги и его детей будет светлым и радостным… Пока не войдет в обиход иностранное слово "киллер"…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
А вот недавно переведенный в отряд пожилой зэк Скворцов кудахчет в кулак у него хронический бронхит, и лечиться надо, да кто его будет здесь лечить?
Ладно, зиму бы пережил… Вон вена на лбу вздулась, и кажется, сейчас прорвется она и зальет всех присутствующих скворцовской темной, несвежей, зачифиренной прогорклой кровью….
— Дикушин уходит ведь, — шепнул Ястребу Крохалев. — Вот козлы сейчас и будут драться за бригадирскую повязку…
— Ястребов! Крохалев! — вдруг крикнул майор. — Все не наговоритесь?
Примолкли и затаились.
— Итак, в рядах активистов у нас пополнение. Лебедушкин имел в минувшем году ряд нарушений, но год новый и начал по-новому, дисциплина у него идеальная, работает за двоих. Мы удовлетворили его просьбу о принятии в актив отряда.
Оглянулись все на Володьку — кто недоуменно, кто с пониманием, кто зло. А он — серьезный, будто и не слышит, думает о чем-то своем, кивнул только, плечами пожал. Будто так и надо.
— Дикушин покидает нас, — продолжил майор. — Уходит на стройки народного хозяйства. Мы посоветовались с бригадирами и решили вот кем заменить его…
Мамочка оглядел скучающих зэков. Вот подарочек-то он им готовит…
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
А я сидел, дремал почти. Ястреба шугнул — они там с шутом придурочным базлали на весь барак. Уважение-то надо иметь все же. Тот на меня волком прямо посмотрел, ну и хрен с ним…
Вот и сижу, про свое думаю. Мне-то разборки их — кто да зачем — ни к чему, у меня сейчас перед ними долгов нету.
И тут тишина наступила, я даже голову поднял.
А все обернулись и на меня смотрят. У меня сердце в пятки ушло — неужто с Надеждой что случилось, почему-то так подумал… Но тут же сообразил — нет, на собрании об этом Мамочка говорить не будет.
А они смотрят.
— Чего, — говорю, — зенки-то вылупили?
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Тишина стояла такая, что казалось, можно услышать стук сердца рядом сидящего. Все уставились на Квазимоду — не веря в сказанное, боясь, радуясь, подозревая, завидуя, презирая — все смешалось в этих взглядах.
Был он в отряде своего рода "духовным отцом", каждый из отрицаловки бегал плакаться к нему в жилетку — на администрацию, подлость блатков, продажность "общака". Активисты, напротив, завидев тяжелую фигуру Воронцова, спешили обойти ее, постараться не попасться ему на глаза.
Смотрели.
И Мамочка, будто поняв недоумение и растерянность Ивана, внятно еще раз повторил сказанное:
— На должность бригадира мы единогласно решили выдвинуть осужденного Воронцова Ивана.
Он встал.
И тишина вмиг разорвалась, словно мощный и пахучий морской прибой разом окатил лица и души, сделав их свежими, вновь ждущими чуда от жизни.
В гуле, в ветре нового свежего выдоха застоявшейся жизни десятки возгласов-вскриков слились воедино и вынесли его имя на вершину — Иван Воронцов. Иван. Воронцов. Это стало как новый пароль, пароль в новую жизнь.
И впервые в своей взрослой жизни залился Квазимода розово-красным, девичьим прямо румянцем. Не от радости, нет, от растерянности, испуга даже, будто кто-то бросил ему в лицо — предатель ты, Кваз…
И он стоял, готовый взорваться, растерянный, не могущий понять, что же от него хотят, что ему дали, доверили, к чему все это?
Я — бригадир? — доходило до него.
Что?!
— Воронцов! — предупредил взрыв своего протеже майор. — Не спеши, пожалуйста! Подумай… — И глянул по-доброму.
И оглядел проходы меж коек — люди, сидящие там, были растерянны, повергнуты происходящим в шок…
ВОЛЯ. МЕДВЕДЕВ
