Нечего из меня делать борца за идею или труса. И вот чтобы не объяснять всего этого: виновен, не виновен, решил я сам, не вдаваясь в объяснения перед дураками, разобраться в этом вопросе. Оказывается, можно, даже если тебя, как скотину, наш судебно-репрессивный аппарат лишает права голоса.
Нет, можно и здесь быть свободным.
Правда, в одну сторону — в ту, куда гнут всегда наши следователи, суд и вся эта система — виноват, еще виноват, еще раз и сто раз виноват, виноват только ты.
Хорошо, решил я, виноват только я. Зато ничего уже не надо объяснять следователю Мамонтову А. П., старшему лейтенанту, связавшему меня и сделавшему мне в который раз "слоника"…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
…Стоп, я должен объяснить читателю!
"Слоник" — самая распространенная в СССР пытка, самая простая в исполнении. На голову подозреваемому, осужденному, подследственному или вообще невиновному, случайно попавшему в руки ментам, надевают обычный противогаз. В таком положении жертву можно мучить часами: зажимать шланг, прекращая доступ воздуха, сквозь мокрые носки пропускать ток, впускать внутрь противогаза газ и так далее. Она, жертва, совсем и не умирает, но мучения ее очевидны, и иногда она просит о смерти… Что и требовалось доказать.
Иногда в противогаз любознательные исследователи человеческого организма подсыпают специальный порошок, который они зовут "мышьяк", видимо, он даже одобрен каким-нибудь специальным закрытым милицейским распоряжением и рекомендован к применению (после нескольких вдохов жертва энтузиастов пыточного дела подписывает практически все).
ЗОНА. ЖУРАВЛЕВ
Ничего не понял… кто вмешался в мой рассказ, какое-то наваждение, но этот товарищ говорит сущую правду — так оно и есть, должен вас заверить.
Жутко, скажу я вам. Еще страшнее, когда тебя унижают как мужчину. Меня все время они пугали, что посадят в камеру к уркам. Слава богу, все кончилось благополучно для меня, но вот соседа по камере, из которого выбивали большой ювелирный магазин на Севере, того, беднягу, отдали на растерзание зэкам, что сидели здесь же, в предвариловке, и сам процесс изнасилования засняли на фотопленку. И у него был выбор — пойти в зону, никого не выдав, взяв все на себя, и зона получила бы эти фотографии через ментов, и его в первые дни сразу бы опустили… Или сдать соучастников, тогда фото эти никуда бы не ушли.
Ну, и что? Кто чего добился?
Он сдал своих дружков, был суд, фото эти действительно не пошли в зону, куда он сел, ну так его через две недели повешенным в одиночке нашли, все равно догнала его месть — не ментов, так кентов. Вот и вся недолга…
Потому я решил все взять на себя, милиции это было выгодно. Окончили быстро они следствие, передали дело в суд, осудили. Пей коньячок под лимончик, все дела.
Ну а я таким образом отвел от тюрьмы Серегу. Подонок он, конечно, еще тот, и убийство это он совершил по своей дури, никакой особой причины на то не было… Но что делать — он волею судьбы оказался мужем моей Светушки, сест-ренки. А она как раз еще и беременна была в тот год, когда это все и стряслось.
Случилась же дикая и дурная история. Возвращались мы из гостей, вдвоем с Серегой, Света уже дома сидела, на восьмом месяце. Серега не пил, а я поддал в гостях, у наших сидели, с маслозавода, хорошие ребята, только самогон делали больно крутой — с ног бил, падали люди…
А этот жлоб, что погиб, тоже хорош, фотограф, еще та морда… Привык бабки на халяву стричь, наглый и жуткий зануда. Он на меня и попер, орать стал, начальника из себя корчить, я там ретушером временно работал, после увольнения с маслозавода. Я же на заводе главным бухгалтером был, но проворовались начальнички, главбуха первым делом, понятно, уволить надо, по статье…
А мы завернули с Серегой после гостей в фотоателье, мне что-то забрать надо было, зачем поперлись, дурачье?
И так этот фотограф нас допек, а когда меня хотел выкинуть с крыльца, Серега жлоба стукнул, тот сам с крыльца и шмякнулся.
Ночь уже, нет никого. Нас никто и не видел. Подались домой, мы сами-то узнали о смерти фотографа только на следующий день. Перепугались и договорились — молчать…
Арестовали меня через неделю. Вдвоем бы нам с Серегой по пятнадцать лет дали, групповое. Пришлось взять вину на себя. И главное — он судим был до того, залетел по малолетке. Судимому уже на допросах не верят, он и врал ментам, как мы заранее условились. В общем-то отпустили его. А меня — на суд. Не возьми я на себя — сидели бы оба, а сеструха как? Без кормильца…
Их дочке сейчас уже пятый год идет, по ее годкам я свои здесь считаю, удобно.
ЗОНА. ДРОЗДОВ
Сидели после обеда в каморке, грелись. В такие минуты забывалось, где ты находишься, вспоминалась воля, родня, думалось хорошо…
Дровишки в печке потрескивают, солнышко из оконца припекает, в желудке обеденная пайка переваривается, чифирь гонит кровь — вверх — вниз. И разговоры добрые, шутейные…
Я неучам объясняю, на каком языке они говорят:
— Ништяк — слово тюркское.
— А баланда? — спрашивают.
