— Баланда… До революции в Таганской тюрьме был шеф-повар по фамилии Баландин. Очень он хреновато готовил: суп-харчо — одна водичка. Ну, и взбунтовались урки, сварили в котле этого Баландина, живьем. Отсюда и пошло баланда, баландер… Чтобы не забывал повар, что его может ждать… улыбаюсь.
Смеются мои урки и фраера.
А мне не до смеху — маманя сидит там одна, в бараке для свиданий, ждет, измаялась. А тут меня Волков, сучий выродок, поймал на мелочи — воротник расстегнут, ну, это надо было причину найти…
Все, говорит, после работы к любимой маме, а днем — на завод. Вот и хожу. Ну ладно, сегодня последний день, потерпит мама…
— Пургу ты гонишь… — мне тут ядовито Скопец говорит, которого поставили временно на кран. — Брешешь все.
Злой такой. Ну, я только плечами и пожал.
— За что купил, — говорю, — за то продаю…
— Да ладно, утихомирились… — Лебедушкин тут голос подал. — Травани еще, Дроздов.
— Ну что, был я маленьким, вот таким. — И показал на сонно помаргивающего Ленина. Тот обиделся, матюгнулся, но затих под усмешливыми взглядами. Прихожу в парк отдыха. А там старый армянин, дядя Гурген, картинки показывает за пятак. В общем, садишься к аппарату и в дырку одним глазом глядишь, да? А он, значит, меняет картинки и объясняет: это самая высокая точка Эвропы Монблан, вэршина. А вот это город на воде — Вэнэция, а вот это Парыж в ночи… "Дядя Гурген, ничего не видно!" — кричим. "Вай-вай, ночь в Парыже, ночь…" Я ему говорю: "Обманул ты, дядя Гурген", а он отвечает: "3а что купил, за то и продаю…" Вот…
Захохотали прохиндеи. Все, кроме этого Скопца, — смотрит на меня волком, почему? Дурак…
— Вот, — говорю, — за что покупаю, за то и продаю. А для себя ничегошеньки не остается. Выйду, в заповедник егерем устроюсь, пора угомониться…
— Женишься? — с подвохом спрашивает Лебедушкин.
— Не знаю, — честно отвечаю. — От бабы сегодня толку мало. Порченая нынче баба пошла. На Руси бабу раньше в строгости держали, мужа величала она только по имени-отчеству. И частенько он ее колотил. Дочери до замужества каждый вечер шли под родительское благословение, просили прощения, и отец осенял их крестом. А если кто за столом заговорит — по лбу деревянной ложкой. Порядок был! Потому Русь так и разрослась… После Петра Первого да Екатерины все и пошло наперекосяк. Раньше бабу за измены казнили, а теперь — цивилизация, феминизация…
— Это как? — Лебедушкин спрашивает.
— Да так, — отвечаю. — Когда баба в доме хозяин — убить ее легче, чем лишить этой власти… А я, братки, жизнь, видать, по-новой начну. Устроюсь все ж в лесники…
Помолчали. Тягостное такое молчание было, словно кто помер…
ВОЛЯ. ДОСТОЕВСКИЙ
…Бадья летела как-то странно, рывками, будто прицеливаясь. Вместо Бати рядом с Сынкой был поставленный сюда временно Дроздов, он-то и принимал сейчас бадью.
Володька смотрел в другую сторону, думал о далеком. И тут подошел бригадир. Батя…
Дроздов ни о чем не думал. К нему приехала мать, и сегодня ночью он не спал, проговорили до утра, потому голова была пустая и звенящая, как с похмелья или после дикой порции чифиря. Говорила, точнее, ворчала она, а он слушал, не находя сил сомкнуть веки, чтобы не обидеть эту постаревшую резко, седую и костистую женщину, родившую его, обалдуя, из-за него так и не заведшую ни мужа, ни мужика, все тянущую его, всю жизнь штопавшую, мывшую, чистившую что-то. Кому теперь эта чистота, этот дом, эти усилия, ее слезы помогут?
Нет у сына семьи, нет желания стать другим, не хочет наследовать дом, который перестал быть родным для него в семнадцать лет, по уходе из мира занавесочек и подушечек…
НЕБО. ВОРОН
Предначертанность и любимая сердцу моему симметрия и повторяемость, из которой и состоит Судьба мира и сказание о человеческой судьбе, и в данном случае присутствовала в этом событии, подчеркивая строгость и четкость решений Небесной Канцелярии. Только не верящий в Небо мог с удивлением отметить, что Дроздов в этот день точно так же вышел со свидания, как некогда со свидания пришел на эту же площадку человек по прозвищу Чуваш и был раздавлен сваей…
ВОЛЯ. ДОСТОЕВСКИЙ
Бадья же летела, как бы примериваясь…
…Батя не успел обидеться на этот толчок Володьки, достаточный, чтобы не ожидавший его Батя поскользнулся на глине и хлопнулся на спину, матерясь.
Рядом шмякнулось, хрюкнуло, ухнуло, зашипело, закричало — долго-долго, нечеловеческим голосом…
ВОЛЯ. ДОСТОЕВСКИЙ
Скопец примеривался, выглядывая из окна крана, тянул рычаг на себя медленно, сберегая как бы силищу плывущего внизу груза, чтобы потом разом бросить бадью вниз, и тупая, безжизненная махина его волею устремилась к одному небольшому месту…
И именно здесь стоял человек. Что крепкая кость череп, что мощная кость позвоночник, что сильные руки и тяжелые ботинки — что это все в сравнении с адовым грузом, который согласно законам физики тянет к земле?
