Тогда, говорю, поймите правильно. Вы сами знаете, что не хотел я быть у вас в активистах, против этого, потому как знаю эту систему вашу, и не просите! — пресекаю, не хочу спорить по ее поводу. И ничего доказывать вам не буду.
Просто хочу помочь соседу по бараку Журавлеву. После вашего рассказа о его бедах поговорил я с ним по душам и могу теперь утверждать — не виновен этот Журавлев, не виновен.
А я не какой-нибудь ангел-спаситель, я бомж, если вам так угодно. Но я человек, который считает себя отчасти интеллигентным, и моя обязанность, я считаю, помочь этому несчастному, несущему чужой срок. А то он просто рехнется скоро на наших с вами глазах…
Смотрю, растерялся наш правдолюбец, понятно. Кто с такими вот закидонами к нему приходит? Думает, видно, а уж не подход ли это какой со стороны бомжа?
Но, смотрю, поверил, расслабился.
— А я знаю, кто убийца. Журавлев во сне проболтался, назвал его…
— Ну? — привстал аж со стула этот сыщик-любитель.
— А скажите, если Журавлев рядом стоял, ему соучастие могут дать при пересмотре дела? Хотя он же не знал, что смерть здесь произойдет? А?
— Нет, не могут, — твердо майор отвечает. — В правосудии такой случай называется эксцесс исполнителя. А если он вообще не принимал никакого участия, то он просто "скрыватель" называется и получит свой срок, но уже за укрывательство, не более. Это условный срок, как правило. — И ждет, когда назову я имя убийцы. Я смотрю на него и думаю — вот и встретились два одиночества…
Зачем это все надо майору Медведеву, которому, как говорят, и осталось-то до весны здесь мантулить, нас перевоспитывать, да зэку Дроздову, у которого своих хлопот полон рот на воле, которая вот-вот, по теплу мне будет?
А Журавлев-то, Журавлев… Вроде как сыр в масле катается, к куму через день бегает, даже пиво один раз тайком от него принес и меня угостил, а сам-то — как лошадь загнанная, забитая…
Не милы ему походы эти в бухгалтерию, потому как ничего пока не дают они ему. Ни на комиссию его почему-то не выставляют на досрочное, ни послабок никаких не дают…. Будто за все его потуги во благо родной тюряги сразу и отпустят его, в один день. А сам он на эту тему боится пикнуть и вообще не говорит ни с кем.
Все писулечки свои вечерком строчит, считает на счетах, дебет-кредит, разрешают ему ведь счеты даже в бараке держать. Пьянь барачная иногда дерется ими, счетами, и безответный бухгалтер всегда без стонов собирает потом свои кругляшки по углам, выправляя погнутые о дурные головы спицы, аккуратно вставляет их и тихонечко пощелкивает опять по вечерам. Вот такой человек.
И в каждом подозревает, что хочет тот выпытать из него имя тайное убийцы, за которого он парится, и потому не верит никому, и мне в том числе. Но я это имя уже услышал, и теперь я носитель информации и враг ему, наверное… Дурак, ох и дурак. Свидетелем на суде выступать придется? Да ради бога…
ВОЛЯ. КУКУШКА
Он вскакивал с кровати на заре, суетливо одевался и ошалело глядел на беспечно сопящих стариков, медленно осознавая, что это не Зона… Привык за четыре десятка лет Кукушка к изматывающей работе, к жесткому режиму, а тут… спи сколько хочешь, ешь сколько влезет. Поначалу таскал из столовой и прятал под матрацем "птюху" — куски хлеба, боялся шмона… дергался, стонал во сне…
Ложиться опять в койку и нежиться он уже не мог, шел на кухню помогать: выносил ведра с помоями, чистил картоху, напевая трогательные песни:
Дождик капал на рыло
И-и на дуло нагана…
Или:
Будь проклята ты, Колыма!
Что названа чудом планеты…
Сойдешь поневоле с ума,
Оттуда возврата уж нету…
Слушая песни, курносая повариха Дуся, добрая пожилая бабенка его лет, вытирала фартуком слезы, жалея уркагана. Подсовывала ему лучшие куски и едва сдерживала себя, чтобы не погладить его по сивой головушке. Уж очень хотелось утешить изломанного судьбой человека, согреть его неприкаянную душу. И устроила Кукушке праздник. Он заявился, как обычно, на рассвете и сунулся было чистить картоху, но Дуся отняла ножик и усадила за небольшой стол на кухне. Поставила чашку разноцветных крашеных яичек, бутылку красного вина "Кагор", пышно выпеченную пасху, и Кукушка сам припомнил из детского далека:
— Никак, Пасха седня?
— Пасха… Давай помянем родителей, — она налила ему полный стакан винца, плеснула себе на донышко чашки, — мне нельзя пить, начальница строгая и варить обед надо…
Кукушка медленно выпил, катал яичко на своей корявой ладони, глядел на него, и вдруг впервые за долгие годы просияла на его лице добрая улыбка. Детство… Пасха… Нарядные девки, наяривают гармони, парни куражатся, пляшут… Люди идут с узелками на могилки, поминают близких…
А он даже не знает, где зарыты отец с матерью, теперь уж и крестов нету, изветшали… И так стало горько на душе, что заплакал Кукушка, уронив голову на руки… один, совсем один в целом мире… Дуся погладила его по голове и тихо сказала:
— Я тебе тут сумочку собрала… бутылочку, закуски, стаканик положила. Сходи помяни своих дружков, ты ж мне сказывал, что их много лежит на вашем каторжном погосте… Я бы с тобой пошла, да подмены нету, кормить людей надо…
