Ну что, вошел я в "кабинет" Воронцова. А о чем говорить, не знаю — прав он, лысый черт, убить было мало эту блатоту, что на кран влезла и, как нарочно, на человека бадью скинула.
Кто бы меня так же оттолкнул в случае опасности? Есть такие? Есть, наверно… не решусь утверждать. А вот у зэка этого есть человек, что оттолкнул его от смерти…
— Нелегко это все дается — руководить… — начинаю я разговор. — По себе знаю. Когда пришел воспитателем, так поначалу и не знал, с чего начать. Одни пакостники не сознаются, иные грязью друг друга обливают, голова кругом от всего идет… Сколько ошибок я тогда совершил…
Смотрит на меня Иван Воронцов почти равнодушно, будто тяжкую свою думу перекатывает в голове, и не до меня.
— …хотелось все бросить, к едрене фене. Но все же набрался терпения. Со временем растерянность переросла в злобу на самого себя — неужто слабак я? Немца одолел, а тут…
— А тут? — неожиданно усмехнулся Воронцов.
Я растерялся. Но — нашелся:
— А тут… а тут — свои. Вот эта убежденность и помогла мне.
Кивнул он, склонил голову, свесив свои ручищи промеж колен.
— Вера в человека приносит успехи…
Воронцов так значительно кашлянул, что я понял — хочет сказать что-то важное.
— Значит, так… — начал он твердо. — Не знаю, как вы меня накажете за драку эту… надо было прибить эту сволочь, не жалею о содеянном. — И на меня глаза поднял, смотрел прямо, будто исповедуясь. — Это ваше дело. А мое дело отказаться от бригадирства. Вот что я хотел сказать.
Вот так поворот… А я его отстаивать хотел, защищать…
— Погоди, не горячись ты, неизвестно, как повернется. Я тебя буду защищать. Да все понимают, отчего драка эта произошла, что же, совсем деревянные, что ли?
— Не в драке дело, — снова твердо говорит он. — Не было бы ее, все равно от бригадирства отказался б я.
— Ну почему, Иван? — удивляюсь я искренне.
Долго-долго смотрит на меня.
— Потому что это не только повязку нашить. И не только ссучиться в глазах многих, нет. Это ведь путь к тому, чтобы действительно сукой стать, стукачом, блохой на палочке. Нет! — махнул он рукой. — Не по мне!
Я совсем растерялся:
— Ну что мы, Иван, огород-то городили сколько, тебя отстаивали, а ты?
— Спасибо, что верите, — вздохнул. — Но не могу так — вот мужики, работяги, а вот я… Не могу, не уговаривайте. Решайте вопрос со мной на ближайшем совете…
Оглядываю его — такого не уговоришь. Вот как все повернулось… Вдруг Воронцов встает и берет со шкафа гитару. Виновато говорит:
— Вольные шофера забыли… Я ее лет двадцать в руках не держал, тренькнул по струнам, настроил и поднял на меня глаза. — Этой старой песней моего другана отвечаю на все вопросы.
Я недоверчиво смотрю на его мозолистые руки-лопаты, куда ему играть на гитаре…
За свою жизнь я не слышал такой глубокой и печальной музыки, кажется, что звучал целый оркестр, сам он прикрыл глаза, слегка раскачивается и вдруг басистым, сильным голосом запел:
Я вижу звезды сквозь решетку,
Отсюда к ним мне не уйти…
И слышу, слышу рев ментовки
Из бездны Млечного Пути…
В стальных браслетах мои руки
Вздымаю к небу и молю…
За все страдания и муки
Пошлите звездочку мою…
Пошлите счастье и свободу,
Надежду, веру и любовь…
В тюрьме минули жизни годы,
В неволе стынет моя кровь…
Ну где ж ты, счастие, застряло,
Одна из тысяч добрых звезд?
И вот ко мне она упала…
Уже на зоновский погост…
Гитара смолкла, он уронил на нее голову, тяжело вздохнул. Я не стал мешать его раздумьям, тихо ушел из бригадирской.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Вышел Батя вслед за майором, замкнул дверь и подался на восьмой полигон, пытаясь хоть как-то успокоить колотившую его дрожь.
На полигоне подскочил к Крохе, стропившему сваю, отцепил крюк, прихватывающий монтажку снаружи, подвел его с внутренней стороны.
— Сколь можно толковать, чтоб так не прихватывал? Мало вам, долбакам, смертей?! — крикнул в голос, замахиваясь на тщедушного Кроху.
Увидев его почти животный страх, одернул себя, скривился, постучал пальцем по лбу:
— Сорвется же. Думай, дурак…
Зайдя в слесарку, бросил Дергачу:
— Вибраторов по одному осталось на полигоне. Если завтра выйдут из строя…
— Шлангов нет! — перебил его Дергач. — Все дырявые. — Голос его сорвался.
Видать, достала бесхозяйственность и его, молчаливого и нелюдимого всегда, со дня прихода в Зону. Над ним смеялись, подтрунивали, но он словно набирал воды в рот, старался от всех спрятаться. От стыда.
Ведь все знали и каждую минутку помнили, за что он, Дергач, сидел, и при случае всегда любили ему об этом напомнить.
— Не могу я, Максимыч… — неожиданно с надрывом взвыл Дергач.
— Чего это ты? — удивился Воронцов.
— Убери меня от греха подальше, убери…
— Да ты толком расскажи!
— Устал я от всех. От жизни устал. Удушусь…
— Ладно, хватит нюни распускать… — отрубил Квазимода. — Кто тебя просил грех такой делать на воле? Это же надо — девочку насиловать? Дитя совсем.
— Не напоминай, бугор, не надо… — взмолился Дергач. — Опять ты не то говоришь. Думал, хоть ты поймешь, Батя… Говорят, ты человек, а ты…
— Что я, что? — взвился Воронцов. — Может, вахту открыть и выпустить тебя, господин инженер, на все четыре стороны? Гуляй…
