У вахты Рая заглянула в освещенное окошко — там крепко кемарила старуха сторожиха.
— Может, растолкать ее, червонец сунуть? — зашептала Галя.
— А зачем? Она пустит, но только чтобы еду оставить, а побыть не разрешит, забоится… Утром ведь солдаты все равно обыск будут делать. Не рискнет она.
— А солдаты не отыщут? — не унималась Галя.
— Я там в подземелье буду. Чертеж есть. Они туда не сунутся. — Рая махнула на Галю рукой и стала осторожно взбираться на забор.
У Гали сердце забилось еще сильнее. Сразу несколько чувств охватили ее, поглотили пучиной: страх, зависть и восторг.
С первой попытки ничего не получилось: Рая зацепилась полой пальто за невесть откуда взявшийся гвоздь и спрыгнула обратно.
Наконец с помощью Гали Рая взобралась на забор…
Перед ней высились громады неподвижных металлоконструкций; все это окутанное предрассветной дымкой представилось страшным неведомым миром. На мгновение в душе шевельнулись неясные сомнения, но тут же исчезли.
Рая подхватила из рук Гали две тяжелые сумки и прыгнула вниз — как в омут.
Она побежала к спасительному четырехэтажному корпусу с темными окнами, боясь, что сторожиха проснется, начнет какой-нибудь обход; осторожно открыла дверь и, ощутив леденящий холод, ступила во тьму.
Осветив фонариком коридор, Рая двинулась по нему, стараясь точно повторять про себя план, сообщенный "декабристом" Аркашей Ястребовым: здесь — налево, тут вниз, потом опять налево…
Подвал окатил жаром, как парная. Луч фонарика нащупал в кирпичной стене заветную дыру. С пересохшими от страха губами Рая пролезла внутрь — за своим бабьим счастьем.
Там стоял неумело сколоченный деревянный топчан с телогрейками вместо матраца — и это грубое подобие уюта несколько успокоило Раю. Она потянулась к сумке, достала зеркальце и, оглядев себя, насколько позволил свет фонаря, сказала:
— Смелота, Райка!
Декабристки перестали быть примером для подражания. То, что она сделала, было не меньшим подвигом, потому что причиной всему была любовь — так ей казалось, хотелось, грезилось. И Аркаша виделся Рае вовсе не рецидивистом со многими судимостями за кражи и грабежи, а невинно страдающим, почти декабристом.
Она деловито разложила снедь и выпивку и, сняв сапоги, улеглась на самодельном ложе. В мечтаниях пролетело короткое время.
Полигон вдруг ожил: заработали краны, зарокотали двигатели, раздались приглушенные голоса. Аркаша все не появлялся, и Рая снова стала испытывать страх: вначале за суженого, потом и за себя. Вдруг солдаты найдут ее — и что сделают? А может, Аркаша просто надсмеялся над ней, предал ее… и любовь?
Но вдруг послышались мягкие и вкрадчивые шаги. Кто-то зашебуршился в дыре. Рая уловила робкий шепот:
— Рая?
— Аркаша! — Она бросилась к нему на грудь. Ястребов, изможденный изоляторами, БУРами и "крытками", чуть было не упал, но, устояв все же, повалил Раю на топчан, стал задирать ей подол. Он пыхтел и утробно всхрапывал.
— Что ты делаешь, что? — забилась под ним Рая. Кислые запахи телогрейки душили ее, гнали прочь все то романтичное, чем она была охвачена в последние часы.
Завершив начатое, Ястребов перевалился на бок.
— Цыпонька, извини, невмоготу было… Зверем тут сделался.
Экзотическое ложе показалось Рае отвратительным. Она села, подогнув под себя ноги, и нервно закурила. Аркаша тоже закурил, посапывая от возбуждения. Затем деловито спросил:
— Все принесла?
Рая молча кивнула на сумку и на газету с разложенными продуктами.
Ястребов, как клешней, зацепил правой рукой палку копченой колбасы, а левой — батон. Ел он быстро, казалось, вот-вот проглотит собственные челюсти так энергично они двигались. Рае показалось, что он и откусил сразу полпалки колбасы, в один заход.
— Что ты мучаешься, отрежь… — посоветовала она суженому.
— Фек бы фак муфицца! — отвечал он с набитым ртом.
"Век бы так мучиться… — догадалась Рая. — До чего довели человека!.." Ей снова стало до боли жалко его, себя, своих чувств. Это был ее, Раин, личный любимый человек. Мужик…
А любимый человек, мужик, положив остаток батона на газету, нащупал кулек с конфетами и, не дожевав колбасу, отправил в рот пару "Белочек" и "Мишку косолапого".
— Фде пуфырь?
"Пузырь…" — снова догадалась Рая и показала на сумку.
Ястребов проглотил шоколадно-колбасный кляп, ворочавшийся во рту, циркнул молнией и вытащил из сумки бутылку. Зачем-то взболтал ее, как бы проверяя на прозрачность или на еще что-то неведомое. Потом все же отложил в сторону, стал доставать из сумки одежду и прочее. Куртку нацепил, нахлобучил парик и шапку, взял у Раи зеркальце.
— Ну, че, сойду за вольного?
Рая оглядела его. Парик был хорош: пришлось красить в черный цвет тот единственный, фиолетовый, что был у нее. Главное, чтобы дождик не пошел, не смыл краску.
— Сойдешь, — одобрила Рая. — Не боишься бежать?
— Как не боюсь, боюсь, конечно… Но все рассчитано. Я на Степку-водителя похож: как он отойдет от машины — я за баранку, газую к вахте. Давай пропуск, Болотов я! Будьте любезны: дыр-дыр, и воля! Двадцать минут — и я у тебя, как штык! Отсижусь недельку…
Рая как завороженная слушала Ястребова.
