А когда просочилась в дверь хлипкая фигура зэка, "наказ" — отпечаталось в голове у майора. И улыбка Клячи, столь же не идущая к его унылому лицу, как и слезы. "Наказ", — металлически звякнуло последним звонким слогом… "Наказ"… — тихонько позвякивало в голове, когда он смотрел через неделю из окна второго этажа за длинным костлявым мужиком, прощавшимся у барака свиданий с Клячей. Последний был странно весел, будто получил по этому самому материному наказу, как минимум, полцарства в наследство. Дядька же, в противоположность веселому племяшу, был строг и задумчив; сапоги-кирзачи и ватник придавали ему вид совсем не вольного, а такого же, как Дробница, только усталого и хмурого зэка.
Протянул вяло племяннику широкую свою ладонь, положил вторую руку-лопату на нее и, не сказав на прощание ни слова, повернулся, быстро пошел к проходной. Через несколько мгновений, стремительно выйдя на волю, по-молодому ловко запрыгнул в бричку, стеганул кнутом кобылку — сильно, будто не свою. Лошадь резко дернула, отчего мужик выругался, чуть не потеряв кепку. Бричка скрылась в лесу, и Медведев, тупо провожавший ее взглядом, с тоской вдруг совершенно явственно понял, что его обманули.
ВОЛЯ. МЕДВЕДЕВ
И сейчас ругал я себя последними словами, мрачно слушая подполковника Львова.
— …самое печальное из всей этой истории то, что из троих бежавших вчера — все трое из вашего доблестного отряда, товарищ майор. — Подполковник повернулся ко мне, смерил холодным взглядом. Взгляд я этот выдержал; стало не столь обидно, сколь противно: опять поверил человеку, ясно видя, что верить снова нельзя, и потому влез в очередное дерьмо, человеколюб хренов… Учит, учит тебя жизнь Зоны, майор, да, видать, все без толку…
Львов грузно поднялся со стула, приказал раздельно-зло:
— Так. Группа на станцию Ситниково, там найти дом Ва… — забыл со злости фамилию этого "дяди Сани". — Валенкина, Варенькина… посмотреть по картотеке — быстро: кто приходил на свидание к Дробнице пять дней назад. Поселок этот двадцать домов, желательно сильно не светиться, иначе только пустые бутылки и найдете. Я выезжаю сразу за вами…
— Никуда вы не выезжаете, майор! — сердито оборвал подполковник. — Мне завтра в десять надо быть в обкоме, потому сидите пока здесь. Отвечаете за поиск беглецов до моего возвращения. Я задержусь в городе дня на три-четыре. Вопросы?
Я хотел возразить, но так и застыл с открытым ртом, сжал на мгновение кулаки, но — взял себя в руки. Подполковник, уходя, так и не смог поймать мой взгляд — я уже будто отсутствовал в этой гадской жизни: нестерпимо болел левый бок, и хотелось лечь — здесь и сейчас…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Этот день тянулся необычно долго и утомительно. Понять направление движения сбежавших. Выяснить возможные захоронки. Найти станцию Ситниково. Оповестить близлежащие станции. Все заработало, и казалось — надо только ждать, когда испуганные и изнуренные люди сами войдут в силки, на них расставленные. Так обычно и было.
Но это не отбивало желания новых и новых зэков бежать и бежать из Зоны зимой и в распутицу, в комариное лето и под выстрелы, без пищи и надежд на прорыв.
Их гнала Свобода, и не было страха смерти, потому что жизнь там, на свободе, как бы не предполагала смерти, казалась им вечною…
ВОЛЯ. МЕДВЕДЕВ
Поисковая группа со станции возвратилась к вечеру. Ни с чем: есть путевой рабочий Варенькин, но — дом его заперт, соседи ничего, конечно, не знают ("Говорить с милицией не хотят, суки", — процедил молодой лейтенант, что вернулся с группой). В общем, пусто-пусто.
Телефон обрывали из области. Я, сдерживаясь, монотонно отвечал на звонки из управления: ищем, знаем, уверены, как только, так сразу…
А еще ведь надо не проговориться и покуда скрывать свою роль в начавшейся катавасии. А ведь именно я, майор Медведев, и есть главный и единственный виновник побега. Я, как слюнтяй, поддался на слезы-сопли прохиндея Клячи, и меня, майора Медведева, тусклоглазый щенок обул по первому числу, чем сейчас похваляется в кругу себе подобных…
Телефон… опять ударил по нервам…
Лейтенант, сидевший рядом, осторожно спросил:
— Поднимать, товарищ майор?
— Свободен, — зло отдал команду. Открыл тут глаза, недоуменно и сонно оглядел лейтенанта, в голове прояснилось, чего ж говорю такое… — Извини. Я пойду на воздух. Ничего не поднимай.
На балкончик вышел, будто с долгого сна. Зона, лежащая внизу, копошилась, двигалась, перекрикивалась. Казалось, все зэки, смотрящие сейчас в мою сторону, ухмыляясь, цедят медленно-высокомерно: "Что, начальничек, обхезался? Так-то…"
Так. Теперь режимно-оперативная часть выскажет свое наболевшее о методах моей работы с подведомственным контингентом.
Особенно его превосходительство капитан Волков. Этот не пожалеет…
НЕБО. ВОРОН
Вокруг не просто люди за колючей проволокой, должные вам беспрекословно подчиняться, но человеки, каждый из которых мечтает — каждый день, до исступления, к любым жертвам при том готовясь, — об одном — о свободе. А значит, и каждый здесь сидящий — вечный беглец, во сне и наяву.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
