И попытался Батя объяснить то необъяснимое, что и сам Лебедушкин ощущал: прозвище это выражало не столько степень уродства его старшего друга, сколько его недюжинную силу. И потому оно звучало уважительно, угрожающе, а не в насмешку.
— Ну а шрам откуда? — решился задать и этот давно волновавший вопрос Лебедушкин.
В ответ Батя только посопел, и это означало, что он недоволен вопросом, лучше не соваться к нему с ним. Володька, поняв бестактность свою, смолк.
— Иван Максимыч! Кваз! — окликнули Батю из соседнего прохода. — Айда чай пить!
Володька даже не понял сначала — кого зовут, никто не обращался к Бате по имени-отчеству. А он еще и Иван Максимович, гражданин СССР, уже и Иван Максимович, заработавший отчество годами и авторитетом…
Пошла по кругу эмалированная кружка с чифирем. Каждый, по очереди наклоняя стриженую голову, делал два обязательных глотка и передавал сидящему рядом по часовой стрелке — таков ритуал. Кружек в бараках хватало, но так уж повелось по неписаному закону — пить из одной и обязательно по два глотка. И это чаепитие сближало людей как в добрых, так и в злых помыслах.
— Слышь, Максимыч, наш начальник отряда новый, Медведев, подстреленный, хихикнул шут Крохалев, — замполитом раньше служил, не хухры-мухры. Рука-то в локте, видел, не сгибается — с фронта, говорят. Герой… Мамочка!
— Кроха, пей, не микрофонь… — задумчиво сказал Батя и вдруг вспомнил все: эту руку… бунт… ночное ожидание смерти… внимательные глаза молодого лейтенанта… Точно, он. Вот и встретились…
— Что же… — продолжал язвить Крохалев. — Гусек уже заработал у него пять суток ШИЗО. И свидание на трое суток, — он дотошно отцеживал нифеля (листки чая), — с зазнобой, сказал, от больной матери должна приехать.
— За что? — без интереса спросил Квазимода.
— Да насчет матери здорово Гусек сбрехнул, — ощерился бритый трепло, показывая на сидящего рядом Гуськова. — Иначе "хозяин" и все бы пятнадцать суток влепил.
— Ты же и сам просил свидание…
— Но мать-то не болеет, — улыбнулся хитро Кроха.
— Какая разница, — недовольно бросил Гусек. — Все матери в этом возрасте болеют. Тем более, когда нас дома нет…
— А почему не на работе? — поинтересовался теперь и Володька.
— Так мы с Гуськом освобождены.
— А когда выйдете?
— А работа не сосулька, — сострил Кроха. — Может, и ты останешься, а? Это он к Бате обратился. — Кости на солнышке погреешь? Один день ничего не даст, а так… веселее будет. Больничку обманем — куреха еще у нас осталась, специальная, от нее сразу температура подскакивает…
— Нет, я эту тварь курить не буду, — твердо сказал Квазимода, смачно допивая "пятачок" — последний глоток чифиря. Чай разносился по всему телу и будоражил его сладкой истомой, во рту был целый вкусовой букет, что будет еще долго, до ночи, сладить и сглаживать барачные запахи — прелости, газов и тоски.
— Тварь-то тварь, а температуру поднимает! — ответил весело Крохалев. Попробуешь, Лебедь? — обернулся к Лебедушкину.
— Не-а, — помотал тот головой, встретившись с тяжелым взглядом Бати. — А где вы ее откопали, как называется?
— Да хрен ее знает, искусственное волокно — не наркота, можно хавать, махнул рукой рябой шут.
Прискакал Васька, осматривая черным глазом каждого, давая как бы ему оценку своими вороньими мозгами.
— Что-то ни начальства не видать, ни козлов… — оглядел Квазимода барак.
— Опять заседают, суки, — процедил Гусек. — Не успел этот Мамочка прийти, как уж третий раз козлов своих новых собирает… акты все читают…
НЕБО. ВОРОН
Так, уважаемый "Достоевский"…
По поводу вороньих мозгов я бы попросил более не пускаться в рассуждения, вас не красящие. Видимо, мне придется войти с вами в контакт, дабы прекратить все это словоблудие вокруг моей персоны… Как у вас там внизу говорят — "за козла ответишь…" Кстати, козлы — это активисты, которых собирает Медведев, его верные люди, для справки тем, кто мало знаком с этим миром, я-то отдал ему уже без малого сорок лет, могу и "по фене ботать", и ничего зазорного в этом, кстати, не вижу, язык как язык, не хуже и не лучше любого другого, очень даже образный, должен заметить. И потому я не совсем понимаю, в чем причина столь малого его употребления и гонений на него. Все-таки люди — ужасные консерваторы, часто делают себе же преграды к пониманию друг друга. Ну, это не моя епархия, пусть разбираются сами. Да, Язык Неба не терпит сквернословия, и я говорю на нем; но, будь я человеком, я, возможно, сквернословил бы почище любого из них: не люблю, знаете, рамки, клетки. Зоны тоже не люблю…
А вот всем, кто пока на воле, внизу, посоветую… Учите "феню"… пригодится. Не ровен час…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Потянулись в барак отпущенные Мамочкой с заседания в штабе "козлы", тихонько разбредались они по своим углам. Следом вошел в барак и сам начальник отряда.
Дневальный вытянулся, зэки зашевелились, пряча в рукава дымящиеся охнарики, поправляя одежду. Хорошо еще, что чифирь допит и банку сховали, снова был бы разговор…
Оглядел Медведев компанию чифирщиков, поднявшихся при его появлении, выбрал жертву, поманил пальцем:
— Бакланов.
— Ну? — сдвинулся тот, недовольный.
