— Я тебе сейчас нукну, — с ходу завелся, видать, не в духе был майор. Встань рядом.
Тот неохотно встал, закатил глаза в потолок.
— Блатуешь опять во весь рост? — оглядел его неприязненно Медведев. Замечания на тебе висят. Ты что думаешь — это и есть самая близкая дорога домой?
Зэк равнодушно пожал плечами.
— Тебе и на мать наплевать… — задел больное майор. — Именно такой и предаст мать, поменяет ее на разгульную свою жизнь, глух останется к ее слезам…
По мере "наката" Бакланов, моргая глазами, все недоуменнее пялился на майора, наливаясь злобой.
Но майор на это — ноль внимания, продолжал монотонно и строго:
— Странно, почему тебе на последнем нашем занятии в ответ на блатные призывчики только один ответил… Почему не разорвали тебя в клочья твои товарищи?
И, подняв голову, оглядел всех стоящих — почему не разорвали? Но тут не выдержал ставший от злости багровым Бакланов.
— Ладно, начальник! — прохрипел он. — В клочья… Не все ребята еще твоими псами заделались! И про мать тоже… не загибай. Я-то свою мать не продам и ради свободы! — скривил от ярости губы.
Медведев оглядел его безбоязненно, усмехнулся:
— Ладно. Иди на выход, с тобой будет отдельный разговор…
Бакланов даже как-то истерично обрадовался такому повороту.
— Вот она! — гаркнул призывно. — Ваша справедливость! Смотри, ребя! Слово сказал — ШИЗО! — Прошел вразвалку к двери, громко хлопнул ею.
Повисло в бараке тревожное молчание. Поскрипывали табуретки под сидящими по углам "козлами", переминались, стараясь не встречаться взглядом с майором, стоящие перед ним. В глазах у всех была пелена, застилавшая многим до беспомощной слепоты их ощущение мира. Это были и открытые язвы их душ, и язык отрицаловки, готовой все святое перемешать с грязью, вздернуть на дыбы. В такие минуты казалось, что эти люди, могущие жить по волчьим законам, могли бы жить и в одной клетке с этими самыми волками. Лишь бы на волю поскорее…
— Вот что… — начал более примирительно Медведев, поняв, что, кажется, перегнул палку. — У всех вас статьи льготные. Не существуют такие статьи, кроме измены Родине и шпионажа, чтобы сидеть от звонка до звонка. Кому половину можно скостить, кому две трети, кому три четверти. Может быть и поселение, и стройки народного хозяйства, условно- досрочное освобождение…
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
А может, и прав этот новый пастух… Вот если бы меня кто одернул вовремя, не было бы этого срока… бесконечного. Да, житья не даст этот старик… Но ведь и сам я стал теперь Володьку одергивать, когда тот рвется по глупости набедокурить? Молод он, вот и спасаю. А если кому захочется меня одернуть… морду расквашу, это верняк. Не надо ко мне соваться, в чужую судьбу. Сам все знаю.
Ну, и что ты узнал про жизнь, Иван Максимович? Ну поносило тебя по свету, это есть, а принесло на самые задворки жизни.
О, вот еще один… Этот чудила, старпер Кукушка, все свои дурные права качает.
— А я вот не хочу освобождаться! — кричит. — Че меня гонят?! На преступление толкают: завтра выйду, окна все в штабе побью!
Нормальные-то люди засмеялись над старым дураком, краснопогонник и не знает, что ответить. Вопрос, говорит, ваш решается…
Смотрю я на Володьку, а он с вороном забавляется, как пацан. Дразнит его указательным пальцем, а тот клюет, разохотился на игру. Ну и донял-таки его Сынка глупый, Васька цапнул его так, что тот от неожиданности вскрикнул, шутя замахнулся на Ваську. А тот шутки не понял, распластав крылья, взвился под самый потолок барака, заорал на весь свет: ка-арр!
— Ворона? — удивился майор.
— Васька! Васька! — Володька зовет, да уже поздно. Ворон тут и пикирует прямо на майора. И еле-еле успел тот пригнуть голову, птица чуть не чиркнула его по носу и вновь взмыла вверх. Развернулась, задев крылом потолок, и ринулась на новый заход, облетев испугавшегося старика Кукушку.
НЕБО. ВОРОН
Надоел мне этот человек со своими глупыми поучениями… Птица я или нет? Я же вроде как что захочу, то и сделаю, мне даже в рассудке людьми отказано… Значит, я могу вот так, без причин поклевать этого довольного собой чужака, что портит настроение моему хозяину и его друзьям. Вперед!
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Барак весь зашелся от хохота. Зэки, только что застывшие в немоте, преобразились — смеялись, показывая на ворона и украдкой на майора, били друг друга в грудь, свистели.
Как ни странно, Медведев не обозлился. Он поймал себя на мысли, что именно такого вот состояния непринужденности он и должен добиваться от них, и ежели оно пришло, пусть неожиданно, нельзя его спугивать. Пусть сблизятся с ним и выльются в своих бесхитростных чувствах, и тогда все дальнейшие его разговоры воспримутся ближе и понятнее.
И потому улыбнулся майор, широко и простодушно.
— Чья птица? — перекрикивал общий шум.
Квазимода поманил ворона к себе, и тот послушно уселся на его плече.
— Вот дура… — цыкнул он на нее. — Моя птица, гражданин начальник! сказал громко. — Виноват, вырвалась, шельма, наделала шуму…
— Как зовут? — просто спросил майор.
— Иван… заключенный Воронцов.
— Вас я хорошо знаю, Воронцов. Птицу вашу…
— Васькой…
