Но пришел на помощь недавний мучитель — прицелился камнем и резко бросил. Вороны в испуге взлетели, а Васька остался в гордом одиночестве — победитель! — о чем и прокричал во всю глотку на всю округу, провожая с поля битвы посрамленных серых родственничков…
Внизу нелепо топтался Бакланов, задирая голову, смотрел на ворона и щурился, словно от яркого солнца… Он что-то жалко мычал, скалился, словно просил у птицы исцеления и прощения… Глухо просил. Но пьяный ворон не внимал ему…
НЕБО. ВОРОН
Ну, вот я и настоящий человек! Голова… пардон… пустая, а сам… сам я… вот так им… ха-ха! Чья взяла?! Ура, мы ломим, гоним турка! Какого турка? Тысяча восемьсот… год. Ни бельмеса не помню! Кто я? Какой кошмар!..
ВОЛЯ — ЗОНА. ВОРОНЦОВ
Васька так и не прилетел.
Я шел в Зону, готовясь к самому худшему, и мысли были одна мрачней другой. Трассу прошел, вот и вахта, обыск, Шакалов…
— Чего невесел, Кваз?
Ох и вмазать бы по этой роже, чтоб заткнулось хайло поганое…
Вот и дорожка к бараку, а ноги не идут. И тут раздалось до боли знакомое "Ка-рр!". Я голову вскинул, обрадовался, отлегло сразу.
Но радость вмиг прошла…
Васька петлял как-то странно в воздухе, парил, будто выделываясь. Увидев меня, каркнул, как резаный, и вниз. Я уже полез за хлебом в карман, и тут не сел — упал как-то неуклюже он ко мне на плечо, с трудом ухватившись за него когтями.
Да что с ним?!
Повел ворон по сторонам туманным взглядом, ткнулся мне в щеку, и я почувствовал резкий лекарственный, незнакомый дух. Хотел осторожно снять птицу с плеча, убрать за пазуху, чтобы не увидело начальство — как раз навстречу нам шел прапорщик, — но не тут-то было.
Васька вдруг высоко взмыл, а затем стремительно понесся к земле и…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
…врезался в закрытое окно, приняв его в дурмане за распахнутое.
Звякнуло разбитое стекло, а птица молча упала и осталась неподвижно лежать на песке, и красное на ней расплывалось.
…Словно обручем стальным перехватило грудь Бати — не продохнуть. Он замер, оглушенный.
В дверях барака стоял улыбающийся Бакланов, и лицо его то приближалось, то отдалялось — мерзкое лицо блатного придурка, — он смеялся, смеялся, смеялся…
Продыхнув, Воронцов рванулся к бараку, отшвыривая кого-то на бегу.
Прапорщик уже прошел за угол, и никто из рядом стоявших зэков не имел особого желания предотвращать драку, поэтому преград между ними не было.
Бакланов, увидев перекошенного Батю, испугался и только сейчас понял, что натворил. "Косяк" по-зоновски — непрощаемый проступок. Вынул главное оружие Зоны — заточку, выставил ее на изготовку. Он понял, что никакие оправдания его уже не спасут… уперся взглядом в Квазимоду, и деваться было некуда. Воронцов видел заточку, но не изменил своего устремления смести Бакланова, раздавить и ловко выбил подвернувшимся табуретом из руки противника нож.
Сшибка их была жестокой. Бакланову чудом удалось локтем отвести кувалду-кулак набегавшего, но уже следующий удар сбил его с ног. Батя запрыгнул на него, присел и левой ладонью-клешней схватил павшего за горло. Правая рука отвешивала барабанную дробь оплеух.
Все-таки трое смельчаков бросились их разнимать, поняв, что Батя сейчас может изувечить и убить шутника. Искаженное лицо поверженного молило о пощаде…
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
В голове остерегающе вспыхнули слова — "срок… срок… срок…".
Бросил я подонка и вытер брезгливо об него свои руки, словно от дерьма очистился. Кинулся в проход, там Сынка держал на руках раненого Ваську. Он еще трепыхался, но явно был не жилец: мертво болталась перебитая лапа, глаза подернуты белесой пленкой, клюв судорожно раскрывался…
Обернулся я в новой вспышке ярости к лежащему жлобу и думаю: "Добить надо, будь что будет". А тот тоже харкает кровью, жалкий, синий. Тошно прикасаться к такому…
И тут Васька словно прочел мысли и остерег от убийства, тихо позвал меня: кар-р…
Словно холодной водой окатило: опустил руки, вернулся всеми мыслями к нему, осторожненько взял, подул на хохолок, понял — голова цела — уже неплохо. На груди обнаружил неглубокий порез, оттуда сочилась маленькими каплями сукровица. Тут кто-то подал кусочек ваты, смоченный непонятно как сохранившимся в бараке одеколоном, чьи-то руки протянули стрептоцид, бинт принесли.
Так мне стало тепло на душе, — любят они птицу мою…
Ловко промыли рану, я прямо смотреть на ворона не мог, отдал его, в стороне встал, а тот — смотрит ошалело, одичал в минуту. Сгущенку принесли, белый хлеб, накормили его. Глаз его просветлел, и он как бы подмигнул мне: будем жить… А мне не до смеха — руки трясутся, колотун бьет…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Бакланов с побитым лицом скрылся в умывальнике, надеясь, что все останется в тайне. Очень не хотел, чтобы весть о драке разнеслась по Зоне. Сидел до отбоя в умывальнике, обдумывая, как отомстить Квазимоде за это оскорбление. Открытой мести боялся, зная, что ее не простят воры — сам виноват, но и мириться со случившимся не хотел: ведь если об этом постыдном унижении прознают слабаки, которых он ненавидел и сам частенько бил, они перестанут его бояться… Как же подставил его Кваз!..
