— Не верите, что ли?! — беру на испуг. Качает головой — не верит.
— А если сознаешься, могу проверку градусником отложить.
— В чем?
— Какую дрянь жрете, чтобы температура была? Кто ее приносит?
— А если температуры сейчас нет? — пру буром, а сам думаю: погорел, Гусек…
— Значит, пойдешь в изолятор, — лыбится погонник.
Иду на сознанку. А что делать-то?!
— А если сознаюсь?
— Не торгуйся, — говорит, — получишь меньше тогда, понятно. И свидание сохраню.
Соображаю, сколь это — меньше? И стоит ли ради этого рассказывать? Нет, что я, ссучился, что ли?
Не сознаюсь, беру градусник. Ничего он, конечно, не показывает, понятно, и через десять минут уже иду на вахту, докладываю капитану Баранову, что меня отправили в изолятор. Молодец, Мамочка. Спасибо…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Не знал ведь Гуськов, что еще утром расколол майор Крохалева и тот рассказал, какую дурь они курят. На пару часов подскакивает температура… Прикидываются больными…
Вечерело. В кабинет заползали тени и пугающие блики, их гнала в него урчащая за окном Зона. Василий Иванович устало сидел, не зажигая света, так лучше думалось. Из форточки наносило чем-то паленым, словно горел на проволоке с током беглый зэк…
Сравнение пришло не случайно — Медведев чувствовал, что вроде бы спящая в оцепенении застывшего времени Зона на самом деле не спит, в ней тайно бурлят внутренние процессы. Словно медленно тлеет где-то фитиль и огонь ползет к пороховой бочке, запах его слышен всем, все чуют опасность взрыва, но лень выйти и потушить его, мол, прогорит, да и только… Но может так рвануть!
Внутри Зоны мало что прогорало бесследно, взрыв грохотал внезапно: массовый побег, кровавая разборка, бунт.
Постучался и вошел в потемках Воронцов… Медведев угадал в полумраке коренастую фигуру, спутать его ни с кем было нельзя.
— Садитесь, Воронцов. Тут видел я вашу птицу. Жаль, конечно, что так вышло. Что произошло?
— Ударился в стекло… — сухо отозвался Батя.
— Странно, — рассеянно заметил Медведев. — Птица умная, осторожная, как же…
Воронцов не ответил.
— Еще одна тайна, — с тоской заметил майор. — Как не погибла-то. Может, лучше мне ее взять с собой? Пусть у меня пока поживет, так и быть, пока не поправится. А там отвезу я ее подальше да выпущу. Мне как раз на той неделе в область ехать.
Воронцов сидел в темноте немой недвижной скалой, даже дыхания не слышно.
— Ну что, Иван Максимович?
Тишина.
— Ну, не для того ж вы подобрали его, вылечили, чтобы погиб он от чьей-нибудь шальной пули или дурной руки?
— Ну-у… — гукнул в темноте хриплый басок Бати.
— Ты же веришь мне? Что мне тебя, как маленького, уговаривать.
— Хорошо, — ясно сказал из темноты Квазимода. — Только завтра, гражданин майор.
— Завтра так завтра, — согласился Медведев. — Иди.
МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ. ПАШКА ГУСЬКОВ
После обеда осторожно, не глядя вниз и чуть подвывая от страха, я опять забрался на башенный кран восьмого участка.
Земляк Сычов, сумевший при сидячей своей работе отрастить животик, обветренный и задубевший на своей верхотуре, относился ко мне свысока, как к младшему, хотя были одного возраста. Еще бы, он при ответственной должности крановщик, а балабол Гусек на подхвате, бери больше — кидай дальше.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Но если Сычов воспринимал свою высокую жизнь обычной — он работал крановщиком и на свободе, — Гуську кран был редкой возможностью поглазеть на отрезанный колючей проволокой мир, что открывался во всей долгожданной красе.
Вон чьи-то вялые и сытые дети играли под деревьями в свои нехитрые игры, а вон ухоженные собаки тащили за собой озабоченных их проблемами владельцев. Даже любой ржавый и старый автомобиль, изредка проносившийся по этой дачной тихой улочке, казался Пашке легкокрылым и недоступным чудом.
Ну, и женщины, женщины… Толстые и худые, с прическами и стриженные как пацаны, с оголенными коленками и в брюках — все это женское многообразие манило, бередило, звало… Особенно нравилась одна — чернокудрая, ладно сбитая, быстрая. Она появлялась всегда по субботам на небольшой даче — самой близкой к Зоне. Иногда копошилась во дворе по хозяйству, но были дни — самые сладостные, когда она появлялась в ярком песочного цвета купальнике и надолго замирала в шезлонге. Что тут творилось в его воображении! Если бы она только знала! Он вce пытался увидеть ее лицо… но было очень большое расстояние. В ее фигуре, походке что-то было знакомое, родное… Он был уверен, что встречал ее… Но где?
НЕБО. ВОРОН
Я все знал об этой женщине. Она была врачом-терапевтом и пять дней в неделю ходила в Зону лечить больных зэков. Относилась она к ним как к обычным больным, по поводу их прошлого не фантазировала, сегодняшней их жизнью не интересовалась. Умела соприкасаться с ними и держать на дистанции. Натура тонкая, она могла безошибочно определять, кто из ее больных был из ее мира мира чувств и потаенных желаний. Так она, приметливая, вышла на высокого молчаливого полуюношу-полумужчину, старательно прятавшего при встрече тонкие руки с музыкальными пальцами — стеснялся.
