— Федорыч, — взмолился, — отпусти, я сам его донесу до санчасти. Решай, Федорыч, решай, родной. — А он медлил, трусил, пугливо оглядывая кровавую мою ношу. — Не убегу же я с ним! — заорал я, как придурок.
Этим и прорвало. Федорыч махнул рукой и кинулся звонить — испрашивать разрешение у Зоны.
— Не убежишь, Квазимода? — все же вставил подленькую фразочку Сурков.
Ему я не ответил, а вот Бакланову, что юлой кружился рядом да еще на ухо мне прошептал: "На меня греха не таи", — обиженным фальцетом, ответил матом: "Пошел, не до тебя".
Тут прибежал Федорыч — разрешили. И я ступил — осторожно, как в холодную воду в апреле, — с грузом своим бесценным, мальчишкой, который годился мне в сыновья, на свободу.
Ах, какими длинными были эти километры до санчасти…
Бедный Гусек, полчаса назад розовощекий крепыш, новоявленный муж, исходящий молодой и горячей кровушкой, в шоке от неожиданно ухнувшей на него дикой боли, только хрипло дышал, закатив омертвевшие глаза. Не было слышно криков и стонов, что еще больше меня страшило и быстрее гнало вперед. Словно нес я куклу тряпичную с хриплым динамиком внутри.
У этого Суркова, важно семенящего позади, тоже проснулась совесть, и он, в нарушение Устава, предложил помощь. Я только матюгнулся в ответ, и он замолчал до санчасти. Может, зря я отказался: мышцы занемели, даже лицо, залитое потом, как бы окаменело. Горячей солью щипало глаза, я вот-вот мог упасть. Но не просить же Суркова вытереть лицо его шелковым платочком?
Расхристанное тело Пашки дышало и булькало в такт моему загнанному бегу. Мы дышали пока вместе. И я ощутил его вдруг родным сыном, хоть постылая судьба лишила меня такой радости. Отчаянию потери не было предела, я что-то хрипло говорил ему, умолял не уходить… Кровавый пот и слезы смешались на моем страшном лице, а душа полыхала болью до огненных кругов в ослепленных глазах.
НЕБО. ВОРОН
У меня тяжкая эта картина стояла пред взором — я ведь могу видеть все, не обязательно быть рядом. Кто же еще сохранит память о Мире, живущем мгновения. Ворон — вечное понятие для людей… Я — память этого мира, в котором человек гордыней возомнил себя хозяином, вершителем судьбы. Я же вижу и знаю его завтрашний день и близкий конец — со слезами и кровью, когда он, "гений и творец", обессиленно забарахтается в своем вонючем дерьме, вспомнив Бога и умоляя дать еще денечек жизни… Но все расписано на Небесах… Бедный, жалкий человек…
Да, они дышали в унисон. Только тот, с раздавленной плотью, что был на руках моего хозяина, жадно пил свои послед-ние глотки жизни.
Он умрет неслышно, и благо, что сознание не вернется к нему — слишком убог последний приют для молодого тела, слишком много солнца падало в процедурный кабинет из зарешеченного окна.
И слишком красиво будет лицо женщины-врача, что склонится над ним. То самое лицо дачницы в купальнике, что он так и не смог разглядеть в свой бинокль.
ЗОНА. ТЕРАПЕВТ ЛЮБОВЬ
Мне достаточно бросить один взгляд на травмированного, чтобы определить его шансы на жизнь. Когда измазанный в крови человек внес свою печальную ношу, я сразу поняла, что парнишка не жилец. Крепкий мужчина был пугающе уродлив. Едва положил парня на кушетку, и ноги подкосились, он осел рядом на колени. Да так и остался, как в церкви на молитве, перебирая дрожащими от напряжения руками грязные и вонючие майки, в которые были завернуты ноги несчастного парня. Он припер его на руках с восьмого участка, а это почти три километра.
Я вытерла салфеткой его высокий лоб и страшное лицо, но оно опять взмокло. Сам он этого сделать не мог — руки свело судорогой.
Так вот, я еще раз вытерла его лицо и тут догадалась, что это не пот, а слезы…
Охранник едва вытолкал его во двор. В моей памяти остались его глаза… Глаза жили как бы отдельно от перекошенного лица — умные, спокойные, все наперед знающие. И исход парнишки он знал, но принес в надежде на чудо. Он на мгновение обернулся в дверях и с такой мольбой поймал мой взгляд, что я вся содрогнулась. Он просил сделать это чудо… И я увидела в нем огромное сердце, все исполосованное шрамами…
На улице он поругался с прапорщиком, что его конвоировал к нам… Сорвался в разрядке нервов.
Когда ножницами разрезали окровавленные брюки пострадавшего, нашли полный карман битого стекла. Помощник мой сказал, что это линзы бинокля.
Бинокль… в Зоне… зачем?
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
Они меня выставили сразу же из санчасти, как смог подняться на ноги. С другой стороны, зачем им мешать. Сынок, Пашка… главное, чтобы они тебя вытащили. А на это надежда слабая…
И потопал я с прапором в Зону, и впервые вдруг оказался в ней раньше времени окончания работ. Она была непривычно пуста, и это давило на меня еще тяжелей. Во рту почему-то появился необычный горький привкус, и я стал искать курево, как одержимый, будто спасительные таблетки от сердца.
Курево-то было вскоре найдено, но утешение не пришло.
НЕБО. ВОРОН
Я видел, как он бродил между газонов и клумб пустой Зоны. Видимо, даже непривычная тишина действовала на него удручающе. Он был в эти минуты как бы волен, никто им не помыкал.
