— Жили-были два косых-прекосых человека — Адам и Ева. Они были незнакомы, так как судьба разбросала их по раю. Она была косая по ошибке Бога — он не знал, какими люди должны быть. Вот пожила она и попросила сделать ей мужика. Бог внял ее мольбам и сделал ей мужика, тоже косого, свою ошибку будто этим искупая. И вот Бог свел Адама и Еву, потому что она просила его дать ей муженька. Они стали дружить и родили детей, тоже косых и красивых. Дети были чистые, как Ева, и сильные, как Адам. Вот такая получилась косая счастливая семья. Вот и сказочке конец… — Она засмеялась тихонько, боясь вспугнуть творившееся вокруг нее ее счастье с Адамом. Потому и смех оборвала резко, будто осеклась. Закачалась, словно оплакивая себя и его, задышала часто и прерывисто.
Не всякая женщина конец счастью чувствует, а только та, которая счастье это долго, со слезами ждала, вымолила себе его. Потому конец его загодя бередит ее, дабы от горя не зашлась насмерть, готовит душа тело немощное к боли…
— Так я ж не косой, — что и мог сказать на это Батя. — Один глаз просто выше, другой — ниже.
— Так я ж тоже сказку рассказывала. Сама придумывала…
МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ. ИВАН ВОРОНЦОВ
Сладко те ночи вспоминать, но и больно. Понимал, что хочет она замуж за меня выйти. И что с этого всего, каков итог? Я уже опять в розыске, две недели как сбежал. Позади жизнь шальная, впереди — вольная, скрадками да новым сроком. Ее-то, чистую душу, за что в мою парашу окунать? Сел на дно у нее… Две недели терпел, зубами скрежетал, мучился: бежать или нет; записку оставил: "Дорогая Татьяна! Прости, любимая, навсегда, но остаться не могу. Прощай".
Что подумала тогда, как убивалась — лучше не вспоминать… Так ведь и не узнала, почему этот Квазимода поганый ушел, поматросить и бросить приходил? А может, забыла…
МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ. ТАТЬЯНА
Ничего я не забыла, Вань. Простить — простила. Видела я тебя насквозь, кто ты есть, волк поджарый. Я сколько о мужике своем думала, всяких в мыслях перебирала, и о таких тоже думала — в нашем поселке болтались они. Я девчонка была, боялась страшно — обритые, в фуфайках. Освобождались, там Зона была. Но только один из них присел раз к нам, девчонкам, мы во дворе играли, и конфетами угостил. Погладил одну, она боялась, а я нет — видела, сколько добра в его глазах. Эти глаза я запомнила и потом на них наткнулась — твои. А что ушел — жалею. Вот… сколько вспоминаю, жалею. Какие же вы, мужики, слабые, ей-богу. Почему ж вы думаете, что бабе трудно с таким жизнь его залихватскую выдюжить? Да любил бы только, жалел, все баба вынесет… А уж мне, если раз в жизни счастье такое пришло, как же я от себя бы отпустила-то его? Нет, конечно. Проплакалась бы, поругала тебя, черта лысого, и пришла б с передачкой — а что делать?
А тут проплакалась, а идти некуда. Обидно, Иван Воронцов, или кто ты там, что веточку — женушку свою единственную ты сам и сломал; не будет у тебя больше жены, потому что я твоя жена и была, ты только на бегу этого и не заметил.
А тебе и была Богом я дадена, косая твоя Ева, а ты мой единственный Адам. Был мой, и чей бы ты теперь ни был, все будет утеряно потом, ничего не унесешь в будущее.
Так вот, Ваня. По-прежнему люблю, так как верна Богову завету.
НЕБО. ВОРОН
Шли зэки, как обычно, с работы в ненавистный мир, что уже светил огнями, не теплыми и домашними, но сизо-мертвыми. И для кого это было домом, значит, помертвела душа его и не к покою она просится, а к погибели. Потому и творит злыдень-тело согласно прихотям своим непотребные дела: насилует себе подобных, режет, бьет, грабит, унижает силой своей и просит ненасытно — пищи, утех, водки. А душа уснувшая не может ни слезинки проронить, ни крикнуть — заперта, унижена. Кем? Человеком самим, что ее носит в себе, захолонувшую от его, человеческой, мерзости…
Я спускался с неба навстречу этим одетым в черное людям, спешил. Душу хозяина моего надобно было спасать каждый день, тогда я оправдаю свое пребывание внизу, среди тех, кого поглотила Зона. И вдруг я увидел с высоты…
Шла согбенная колонна, у каждого на плечах был огромный и тяжкий крест… Они шевелились… Сотни крестов, тысячи, миллионы по всей Руси Великой…
Я видел с высоты их страждущие души… Они бились в силках грубой плоти, они стенали плачем… Я знал, что все они — и зэки, и конвойные — несли свой крест не только за свои грехи и своих детей, но и за грехи предков своих: отцов, дедов, прадедов, прапрадедов и пращуров — за все семь колен своего рода… Ничто и никто не прощается без великого покаяния и искупления вины… Смерти невинных, кровосмешение, разбой, воровство, насилие, зло и похоть людские востребуются в их потомках жестокой расплатой. Страшный суд искупления грехов вершится уже на земле в страданиях и жути Зоны… И каждому идущему отмерен свой Срок и свой конец. Если душа очистится в исповеди, в покаянии за весь свой род, Бог простит. Но на это должен решиться сам человек… Если откачнется в гордыне ко Злу — сгинет в преисподней у беса… Храни вас Бог от такого конца. Я все сказал. Ворон…
ВОЛЯ. ДОСТОЕВСКИЙ
