Воронцов все видел, судорога сжала горло, перехватив дыхание, немо открытый рот беззвучно закричал. Длилось это секунды, и уже в следующий миг его бросило страшной энергией к упавшему ворону.
Оцепенение Квазимоды так же поразило всю колонну. Его же безрассудный рывок из строя грозно колыхнул ее в разные стороны, и она содрогнулась, вскрикнула разом: "Ваську… Ваську убили!" И напряглась, словно змея перед броском…
Воронцов бежал вдоль нее к черному пятну на поле, и было оно так далеко. Орут что-то прапорщики и солдаты, он не слышит. Кто-то ловко подставляет Бате ногу, и яростный Квазимода распластался на трассе, а когда хотел вскочить, свои же зэки, спасая его, умело заломили руки, вбили лицом в землю.
Он рычит зверем, роет ногами поле, но держат крепко да наседают еще, зная силищу Бати. Он сдался, ослепленный бешенством, и затих.
Лейтенант вовремя замечает, что зэки сами скрутили Воронцова, и потому отбил вверх ствол автомата у солдата, готового от страха полоснуть по вздыбленной середине колонны.
Батя ничего не слышит, хрипит и грызет землю… И страшно его лицо…
ВОЛЯ. СОЛДАТ ХОМЯК
Ну, конечно, я один виноват! Я, между прочим, нахожусь при исполнении служебных обязанностей, и никто меня от них не освобождал. До дембеля 67 дней, и все сопли про ворон мне, честно говоря, по фигу, потому что главное спокойно, тихо отслужить и уехать домой и забыть долбаную Зону, зэков этих и все их проделки. Так вот, можно было повременить и пристрелить эту ворону при более удобном случае… Но кто, слушайте, застрахован от ошибок?! То-то. Я получил приказ от лейтенанта Куницына, и колупайте мозги ему, а не мне. Мне до дембеля 67 дней. А вот нам недавно на инструктаже случай рассказали, как колонна рассыпалась и зэчье напало на конвой, сколько ребят положили. Что, этого ждать? А им, между прочим, любой повод нужен… Вот этот, со шрамом, он же побежал на конвой, это факт. Это бы подтолкнуло и других рассыпаться, и тогда что? А то, что пришлось бы стрелять по выбежавшим, а потом и по всей колонне, она же в неуправляемую массу превращается, когда побег. Вот что, друзья, происходит из-за какой-нибудь вороны. Потому стрелять надо беспощадно, во избежание инцидентов. Я, между прочим, старший сержант, и на мне, хоть и 67 дней осталось, по-прежнему висит ответственность за все, что здесь происходит, и за первогодков, которых они заточками враз зарежут, если что случится. Это же надо понимать, а не стонать тут — ворона, ворона… Ну и ворона, мало ли их. Гуманисты…
ВОЛЯ. ВОРОНЦОВ
Я жру песок, он скрипит на зубах, и хочется завыть. Но только рычу от бессилия. Выгляжу, наверное, страшно — с пеной на губах, с кровавым своим рубцом. Ничего, пусть любуются, до чего ж человека своим жестокосердием довели… Что-то блеют…
— Кваз, в натуре, ты че делаешь-то?! — кричит кто-то в ухо, затягивая мою руку все выше к голове. — Жить надоело — беги. Ну так в одиночку же, не из колонны!
— Всех пострэляют, Батя, за твою дурь… — орет Гоги примирительно, без злости, но — осуждающе.
Тут стыдно, конечно, стало, е-мое, самого порешат сейчас и рядом всех… Вот как, Васька… Жалко тебя, но ведь людей тоже, убийство их — это слишком. А я-то, не сдержался… Сколько себя кляну — держись, держись, ничего не помогло…
Сажают всех. Лейтенантик кобуру солдатику незаметно отдает (чтобы не отняли оружие) — мне снизу хорошо видно — и в строй, ко мне. Браслеты мне нацепляет. Приехали…
Меня поднимают, ведут в последнюю шеренгу, я топаю машинально, а там опять перестаю слышать — вспомнив о Ваське. Трогаемся… Лай собачий я только слышу, потом вижу позади себя солдата, едва удерживающего овчарку. Она хрипло лает, оглядывается на картофельное поле.
ВОЛЯ. ОВЧАРКА КУЧУМ
Там, в поле, лежит эта мерзкая птица. В мою службу это не входит, но я бы с удовольствием разодрал все это племя, просто так — чтоб не каркали… Мне поручено охранять моих хозяев от плохих людей, и я это выполняю на совесть. Дадут приказ — призвать к порядку ворон, я лично с удовольствием разберусь с ними. Эти сволочи всегда норовят собак подразнить — вы, мол, бегаете, а мы летаем. Превосходство свое показать. Зря я не летаю, у меня бы тихо на небе стало, никто бы не каркнул… А эту черную правильно пристрелили, я ее давно приметил, надменная птица, своенравная. Летала над плохими людьми, как у себя дома, а это не положено по Уставу. Жаль только, не дали мне ее потрепать, вдруг она там еще живая? Я и нервничал, все бежал и оглядывался, чуял я ее, и казалось, трепыхается она там.
Ну и что? — моя правда: скачет эта ворона у дуба. Вот же живучая какая, зараза… А может, другая? Да нет, та, точно, я ее помню. Я прямо извожусь, когда ее вижу. Хозяину показываю — вон она, стреляй. А он как слепой… глаза мертвые, лицо белое…
ВОЛЯ. ВОРОНЦОВ
Там, в ботве, лежит сейчас, умирая, дружок мой вороной. И можно еще поднять его, перевязать, дать напиться, выходить… и выживет ворон. Теперь нельзя — стреножили, повязали, суки. Я все оборачиваюсь, стараюсь запомнить где он слег, где родной братишка отходит. Найду потом и по-людски похороню…
