Наконец, то же сочетание контрастных свойств отмечают мемуаристы, которые сами не были знакомы с г-жой де Сталь и пересказывали чужие впечатления. Так, Антонина Дмитриевна Блудова, появившаяся на свет в том самом 1813 году, когда ее отец и мать общались с г-жой де Сталь в Стокгольме, пишет (явно со слов своих родителей): «Она была очень дурна собою; но ее разговор был так увлекателен и, блистая им сама, она так хорошо умела вызывать живость ума в своих собеседниках, так искренно любила остроумие чужое, что все знавшие ее забывали ее некрасивую наружность и пленялись ею более, чем иной красавицей. Остроумный разговор, живой обмен мнений был для нее насущной потребностью».[7]
Так отзывались о г-же де Сталь люди, настроенные доброжелательно. Недоброжелатели, разумеется, расставляли акценты иначе, но говорили, в сущности, о том же. Современница (сама, впрочем, симпатизировавшая г-же де Сталь) подвела итог выдвигавшимся против писательницы обвинениям: «Существовали люди, которые, можно сказать, считали своим долгом и целью своей жизни ненавидеть г-жу де Сталь. Ее обвиняли, с одной стороны, во всех несчастных последствиях Революции, а с другой, в том, что она вечно пребывает в центре интриг и в окружении пустопорожних и опасных болтунов; кроме того, множество людей в один голос твердили, что сочинения ее им непонятны. Между тем не подлежит сомнению, что г-жа де Сталь никогда и никому не причинила зла и что все ее сочинения исполнены гения. [...] Беседовать с г-жой де Сталь в свете было весьма затруднительно. От собеседника требовалось только одно — дать ей возможность говорить. О спорах с ней нечего было и думать; беседа с ее участием очень скоро превращалась в постановку пьесы, а собеседники — в публику». [8]
Диагноз, поставленный г-жой де Шастене, справедлив: многих современников (и далеко не самых заурядных) приводили в недоумение не только сочинения, но даже устные монологи г-жи де Сталь. Возлюбленный г-жи де Сталь, Проспер де Барант, пишет о своем отце, префекте департамента Леман: «Манера г-жи де Сталь вести беседу его восхищала, но в то же самое время поражала чрезмерной непривычностью и даже смелостью. Ему казалось странным, что самые мимолетные впечатления облекаются в слова столь же пылкие и сильные, что и подлинно страстные чувства или глубоко продуманные мысли».[9] Американский же посол в Петербурге Джон Квинси Адамс в своем дневнике 10 апреля 1813 года высказался еще более резко: «Бурное воображение и противоречивость мыслей г-жи де Сталь оставляют такое ощущение, будто говоришь с помешанной».[10]
Однако г-жу де Сталь не просто не понимали; недоброжелатели ненавидели ее за то, что она превосходила их умом и красноречием и не скрывала этого, за то, что она — как им казалось — пыталась их учить, давать им политические и эстетические наставления, властно навязывала свою — чаще всего непривычную — точку зрения, свое — чаще всего неожиданное — видение мира. Сталь делала это не только в устной (салонные беседы), но и в письменной форме; ее публицистика революционного и послереволюционного времени (начиная с сочинения 1793 года о суде над королевой) — это декларация собственного мнения по самым злободневным вопросам современности. В эпоху политической нетерпимости, когда в обществе главенствовало то, что сама г-жа де Сталь называла «духом партий», политики не особенно уважительно относились к своим противникам, даже если это были мужчины, равные им по жизненному опыту и социальному происхождению; когда же в публичной полемике пыталась на равных принять участие женщина, судьба ее оказывалась незавидной. Подборка фрагментов из прессы революционного и послереволюционного времени[11] свидетельствует об этом более чем убедительно: г-жу де Сталь именуют ведьмой, амфибией и гермафродитом, обсуждают число ее любовников и кандидатуры на роль отца ее детей, утверждают, что турецкий посол, глядя на гримасы сочинительницы, принял ее за одетую в женское платье обезьяну Если подобные замечания безнаказанно позволяли себе журналисты в печатных текстах, то у полицейских осведомителей, сочинявших донесения не для печати, а для собственного начальства, тем более не было оснований сдерживаться: один из них называет г-жу де Сталь «другом всего человечества, за вычетом собственного мужа»,[12] другой с нескрываемым удовольствием описывает, как на балу в Коппе, устраняя какой-то непорядок в собственном туалете, она в присутствии нескольких молодых людей «задрала юбку так высоко, что обнажилась вся подвязка»,[13] третий, пользуясь тем, что в 1812 году, ожидая ребенка от Джона Рокки, г-жа де Сталь объясняла изменение своей фигуры водянкой, отпускает нескончаемые шутки на счет постигшего писательницу «прискорбного недуга» («плодом этой девятимесячной водянки оказался здоровенький мальчуган; чудесное это исцеление приписывают женевцу по фамилии Рокка»[14]).
