Десять лет в изгнании полностью

Сталь предвидела, что ее судьба (судьба женщины, сочиняющей серьезные трактаты и «проблемные» романы) окажется нелегкой; глава книги 0Л (1800), носящая название «О женщинах, посвятивших себя словесности», начинается с печальной констатации: «Роль женщин в обществе во многих отношениях еще весьма неопределенна. Желание пленять будит их остроумие, разум советует им оставаться в безвестности, и все их успехи, равно как и поражения, беззаконны. [...] Участь их чем-то похожа на участь римских вольноотпущенников: стоит им приобрести некоторое влияние, и их начинают упрекать в оскорблении законов, если же они смиряются с рабской долей, их ждут одни притеснения. [...] Если у женщины посредственный ум, мужчины легко примиряются с развращенностью ее сердца, но яркое дарование ей, пожалуй, не искупить даже самым безупречным поведением».[32] Поведение г-жи де Сталь, впрочем, с точки зрения блюстителей нравственности, безупречным не было (объектами ее сердечной привязанности становились в разные периоды ее жизни либеральный аристократ граф де Нарбонн, шведский дипломат Риббинг, литератор и политический деятель Бенжамен Констан, шотландский врач Роберт Робертсон, историк и начинающий чиновник Проспер де Барант, российский дворянин Балк-Полев, вышедший в отставку офицер французской армии Джон Рокка), однако эти «провинности» писательницы служили лишь поводом для ядовитых уколов прессы и полиции. Главное прегрешение г-жи де Сталь заключалось в том, что она не желала оставаться в тени, «исполнять послушно все, что предписывают происхождение и положение в обществе».[33]

При этом, публикуя книги на равных с мужчинами, Сталь требует обращения с собою как с женщиной, и среди упреков, бросаемых ею Наполеону, не последнее место занимает упрек в отсутствии «галантности», в неумении общаться с женщинами истинно светскими; это заметно и в тексте «Десяти лет в изгнании», и в РФР, где она, в частности, пишет об императоре: «Он столько же почитал этикет, сколько ненавидел дух рыцарства; возрождая старинные нравы, он сделал не лучший выбор. Кроме того, от революционной молодости в нем осталась некая якобинская ненависть к блестящему парижскому обществу, в котором царили женщины; он боялся их умения высмеять человека — умения, которым, следует признать, француженки владеют особенно хорошо. Пожелай Бонапарт остаться верным великолепной роли великого генерала и первого лица в республике, сила его гения заглушила бы мелкие салонные колкости. Однако, решившись стать королем-выскочкой, мещанином во дворянстве, взобравшимся на трон, он, естественно, сделался мишенью для насмешек хорошего общества и не нашел иного средства справиться с ними, кроме шпионства и террора».[34]

Итак, Наполеон ненавидел и преследовал Жермену де Сталь;[35] он изгнал писательницу из Франции и окружил ее шпионами, он вынудил ее тайно покинуть швейцарский замок Коппе и, поскольку морские порты были для нее закрыты, добираться до Англии — воплощения свободы — долгим кружным путем — через Австрию, Россию и Швецию. Книга «Десять лет в изгнании» посвящена прежде всего этим двум сюжетам — отношениям с Наполеоном и путешествию по Европе, причем единство текста обеспечивается не только тем обстоятельством, что оба этих сюжета сыграли важнейшую роль в жизни г-жи де Сталь, но и присущим ей стилем мышления и обращения с описываемым материалом.

В последнее время становится все более и более популярным понятие «ментальных карт», или «воображаемой географии» [36]; психологи, географы, историки констатируют, что всякое изображение путешественником чужой страны есть не что иное, как конструкция, плод тенденциозной концептуализации, зависящий от множества факторов: личных убеждений пишущего, идеологической моды, исторической ситуации, степени изученности данной страны. Л. Вульф, цитируя американского путешественника Д. Ледъярда, называет географические представления людей XVIII века, которые «подчиняли географию своим философским конструкциям и населяли атласы идеологическими деталями, неподсудными стандартам научной картографии», «философической географией». [37]