В пушкинском наброске «Мы проводили вечер на даче...» заходит речь о вопросе, заданном г-жой де Сталь Наполеону, «кого почитает он первою женщиною в свете», и о его ответе: «ту, которая народила более детей». Один из персонажей называет этот ответ отнюдь не эпиграммой, а «буквально выраженным настоящим его [Наполеона] мнением». «Простодушие» Наполеона проблематично (сама г-жа де Сталь ему в этом качестве решительно отказывала),[25] однако ответ, вложенный в его уста преданием,[26] довольно точно описывает реальное положение дел: Наполеону нравился совершенно иной тип женщин. Бальзак, развивая ту же полуанекдотическую, но психологически довольно точно угаданную линию, писал о г-же де Сталь, что она «весьма неуклюже попыталась навязать себя в подруги Наполеону. Эти двое были бы несчастны в браке; Жозефина была женой куда более мудрой, чем сочинительница “Коринны” — бой-баба XIX столетия».[27] Женщин, которые просто занимаются словесностью (сочиняют романы), Наполеон скрепя сердце терпел, но женщин, которые претендуют на руководство общественным мнением, терпеть не собирался. 30 декабря 1807 года в Шамбери он подробно объяснил это Огюсту де Сталю, который добился аудиенции у императора в надежде выпросить для своей матери, изгнанной из Парижа, дозволение проводить некоторое время в столице. Наполеон опасался свободолюбия г-жи де Сталь, ее влияния на общество, ее разговоров, ее «шуточек», боялся, что она «испортит» людей из его окружения, как уже «испортила» членов Трибуната.[28] Когда Огюст возразил, что мать его не собирается заниматься политикой, что ее интересуют исключительно общение с друзьями и литература, император воскликнул: «Ах вот оно что! Литература! И вы думаете, что я этому поверю!.. О чем бы ни велись разговоры — о литературе, о морали, об искусстве, — все это политика. Дело женщин — вязание».[29]
Эту сторону взаимоотношений императора и писательницы позже весьма точно охарактеризовала уже упоминавшаяся А. Д. Блудова. Г-жа де Сталь, писала она, «никогда не вмешивалась ни в какой заговор против правительства Наполеона. Она ему не льстила, вот и все. Она его не хвалила, она была ему лично неприятна, а из людей почтенных и блистательных парижского общества многие сходились в ее гостиную, которая составляла нечто независимое, общественно-нравственное, и эта-то независимость и была чем-то вроде протеста против всемогущества первого консула республики».[30] В самом деле, г-жу де Сталь можно было обвинить в знакомстве с заговорщиками, но не в какой-либо антинаполеоновской деятельности; ее преследовали не за дела, а за слова, за убеждения. Ее республиканизм и англофильство противоречили имперским устремлениям Наполеона и его желанию подчинить всю Европу; ее проповедь энтузиазма, бескорыстия и индивидуальной свободы — его теории «государственного интереса» и его эгоизму диктатора; ее романы, в которых женщина оказывается морально сильнее мужчины, — его снисходительному отношению к женскому полу. Сталь вовсе не была, выражаясь современным языком, феминисткой; ее интересовали не формальные политические права женщин, но их право свободно высказывать свои мысли, право влиять на общественное мнение. И чем шире распространялась слава г-жи де Сталь (а слава эта была общеевропейской), тем сильнее ненавидел писательницу Наполеон; именно эта ненависть заставляла его, например, в письмах к министру полиции Фуше именовать ее «шлюхой, и притом уродливой».[31]
