106 Семья Жан-Жака-Режи Камбасереса (1753-1824) принадлежала к дворянству мантии (то есть к судейским, получившим дворянство за государственную службу); до Революции Камбасерес, пойдя по стопам отца, начал службу в суде, решавшем спорные вопросы, связанные с налогами, в родном Монпелье, где в 1785 г. с ним познакомилась 19-летняя Жермена Неккер, оказавшаяся в этом городе вместе с родителями; во время Революции он начал делать политическую карьеру как член Конвента, сочувствующий монтаньярам. Вопрос об учреждении чрезвычайных революционных трибуналов, приговор которых не подлежит обжалованию, был поставлен на голосование в Конвенте 9 марта 1793 г.; Камбасерес голосовал «за», однако вообще он даже во время Террора пытался сохранить ту умеренность, которая была свойственна ему и позже (так, он сначала был против казни Людовика XVI и, лишь узнав мнение большинства, резко изменил свою позицию). В гору Камбасерес пошел после термидорианского переворота, став сначала председателем Конвента, затем членом Совета пятисот, а с июля 1799 г. министром юстиции. Его знакомство с будущим императором началось в сентябре 1794 г., когда он, не читая, подписал бумагу об отрешении от должности некоего генерала Бонапарта, а затем, по просьбе этого последнего, приказ отменил. Камбасерес деятельно участвовал в подготовке переворота 18 брюмера; именно в его доме заговорщики сошлись накануне решительного дня, а уже на следующий день после переворота Камбасерес снова получил назначение на пост министра юстиции; находясь на этом посту, он способствовал внесению в новую конституцию статей, существенно расширяющих полномочия первого консула; когда же Конституция VIII года была принята, министр юстиции стал вторым консулом. Бонапарт без колебаний назначил его на эту должность; ему импонировали и юридические познания Камбасереса, и его личная преданность первому консулу, и его убеждения «государственника»: Камбасерес желал сохранить традиции сильного государства, каким оно было при абсолютной монархии, но при этом приспособить его к новым революционным условиям; впрочем, он был убежден, что сильная власть должна стремиться к умеренности, и пытался смягчить меры чересчур авторитарные; наряду с Жозефиной он был единственным, кто умел умерять гнев Бонапарта, и пользовался этим умением. В 1804 г. после провозглашения Наполеона императором Камбасерес был назначен на одну из высших должностей — должность великого канцлера.
107 Если кандидатура второго консула не вызывала у Бонапарта сомнений, то на Шарле-Франсуа Лебрене (1739-1824) он остановил свой выбор не сразу. Если верить воспоминаниям Пьера-Луи Рёдерера (см. о нем примеч. 124), в начале Консульства очень близкого к Бонапарту, первого консула расположила к Лебрену информация о его чиновничьей и литературной карьере. Начав службу при Рене-Шарле-Никола-Огюстене де Мопу (1714-1792), первом президенте Парижского парламента (с 1763 г.), а затем канцлере (с 1768 г.), Лебрен хранил ему верность не только до тех пор, пока Мопу оставался в силе, но и после 1774 г., когда с приходом к власти нового короля Мопу впал в немилость. Во время Революции Лебрен был сначала депутатом Генеральных штатов от третьего сословия, а затем членом Учредительного собрания; тем не менее при Терроре дважды подвергался аресту и вышел на свободу только после термидорианского переворота. На заседаниях Совета старейшин, депутатом которого он был избран в 1797 г., Лебрен выступал в защиту родственников эмигрантов и потому пользовался уважением в роялистских кругах. Говоря об «одном посвящении, опубликованном еще при Старом порядке», Сталь, по всей вероятности, имеет в виду текст, предваряющий перевод «Илиады» Гомера, выпущенный Лебреном в 1776 г. В качестве предисловия здесь напечатан перевод диалога, якобы сочиненного неким древнегреческим рапсодом; изложенная в нем политическая концепция не могла не импонировать Бонапарту: в качестве панацеи от всех политических бедствий здесь предлагается конфедерация государств с монархической формой правления — не азиатской, где «один человек навязывает свои желания всем остальным, но такой, где один человек приказывает делать то, чего все остальные желают». Демократия в этом диалоге отвергается, потому что народы для нее не созрели, а олигархия — потому что при ней «у страны обнаруживается слишком много правителей, причем правителей, стоящих чересчур близко к подданным, и характер власти определяется их желаниями, прихотями и даже безумствами», а правительство, «вечно встревоженное и снедаемое подозрениями, боится подданных и самого себя» (Iliade de Homère traduite par Charles- François Le Brun. Р., 1776. T. 1. Р. XIII-XVI).
