Десять лет в изгнании полностью

³⁸⁵ Рост Наполеона, если верить мерке, снятой на Святой Елене после его смерти доктором Антомарки, равнялся 1,686 метра (см.: Dictionnaire. Р. 1229); у герцога Энгиенского рост был хотя и не намного, но все-таки выше, чем у императора; он составлял 1,7 м (Ibid. Р 664); в реплике Бонапарта желание унизить свою жертву смешивается с жаждой самоутверждения и самооправдания. Придворная дама — возможно, г-жа де Ремюза; в своих мемуарах она пишет о том, как 18 марта Бонапарт в Мальмезоне играл в шахматы «с лицом спокойным и ясным», и о безуспешных попытках Жозефины заступиться за герцога Энгиенского (см.: Rémusat. T. 1. Р. 314-319). Ср. также в «Замогильных записках»: «18 марта, в Вербное воскресенье, он [Бонапарт] уехал в Мальмезон. Госпожа Бонапарт, которая, как и вся семья первого консула, знала об аресте принца, заговорила об этом деле с супругом. Тот отвечал: “Ты ничего не смыслишь в политике”» (Шатобриан. С. 216).

³⁸⁶ Заседание трибунала закончилось в два часа ночи; герцог был расстрелян в три часа ночи (Welschinger. Р. 191-192).

³⁸⁷ Это та самая оратория Гайдна, слушать которую Бонапарт направлялся в тот день, когда на него было совершено покушение на улице Сен-Никез (см. примеч. 176). Сталь слышала «Сотворение мира» в Вене в 1808 г. (см.: ОГ, ч. 3, гл. 23) Дурылин. С. 247).

³⁸⁸ Луи-Жозеф де Бурбон, принц де Конде (1736-1818) — дед герцога Энгиенского.

³⁸⁹ По-видимому, Сталь знала об этом эпизоде от Баранта, который слышал рассказ о гибели герцога Энгиенского от секретаря генерала Даву, секретарь же, в свою очередь, разговаривал непосредственно с жандармом, который под командою Савари участвовал в расстреле. По словам жандарма, Савари отказался выполнить поручение молодого человека, приговоренного к смерти (в тот момент рассказчик еще не знал, что это герцог Энгиенский), и назвал его разбойником. «Что ж, — вскричал юноша, — вот письмо и пакет, я бросаю их на землю; найдется добрый француз, который подберет их и передаст по назначению» (Barante. T. 1. Р. 117-118).

³⁹⁰ По другой версии, герцог отдал конверт с прядью своих волос и обручальным кольцом лейтенанту Нуаро; тот обещал передать конверт принцессе де Роган-Рошфор, однако и конверт, и вещи, найденные на теле покойного принца, попали в руки Реаля, члена Государственного совета, который вел расследование дела Кадудаля — Пишегрю (о Реале см. примеч. 413), и надолго остались в его личном архиве; много лет спустя их обнаружили там потомки Реаля и передали в Тюильри (см.: Welschinger. Р. 190). В настоящее время медальон с прядью волос герцога хранится в музее Конде в Шантийи (см.: Baudus F. de. Le sang du prince. Vie et mort du duc d’Enghien. Р, 2002. Р. 284).

³⁹¹ Ср. в записной книжке: «Дети швыряли камни на могилу и кричали: “Эй, герцог Энгиенский, вставай же!” Старый инвалид велел им перестать» (DAE-1996. P. 454). Герцог Энгиенский был похоронен во рву, окружавшем Венсеннский замок.

³⁹² Едва ли не единственным из французов, кто выразил возмущение расстрелом герцога Энгиенского не только речами, но и делом, был Шатобриан: незадолго до того он был назначен послом Франции в республике Вале, но, узнав о казни принца, немедленно подал прошение об отставке, сославшись, впрочем, на болезнь жены (жест, который Наполеон воспринял как вызов своей власти, а Бурьен впоследствии назвал «единственным мужественным деянием той эпохи»). Значимый поступок совершила и Дельфина де Кюстин (см. примеч. 134): она прервала общение с Жозефиной, с которой приятельствовала еще со времен Революции, когда они вместе ожидали смерти в тюрьме (см.: Madelin. Т. 5. Р. 361-362). Однако в основном аристократы роптали не публично, а лишь в своем кругу.

³⁹³ Фуше в «Мемуарах» называет автором этой фразы самого себя (см.: Fouché J. Mémoires. P, 1993. P. 168); впрочем, существует и другая версия (см.: Barante. T. 1. Р. 118), согласно которой комментируемая фраза была сказана не Фуше, а членом Государственного совета графом Буле из департамента Мёрт (1761— 1840); в РФР (ч. 4, гл. 11) Сталь, не называя ничьего имени, приписывает ее «одному из придворных макиавеллистов Бонапарта», которые гордятся тем, что «ставят себя выше добродетели»: «Пусть бы попробовали хоть раз поставить себя выше эгоизма — это куда труднее и удается куда реже!» (CRF. Р. 396).