394 В одной из записных книжек Сталь называет собеседником Бонапарта в этом разговоре актера Тальма (см.: DAE-1996. Р. 419); сходные монологи Наполеона, в которых он утверждает, что в современных трагедиях место древнего рока занимает политический, государственный интерес и что, следовательно, политики, совершающие преступления во имя государства, так же неповинны в них, как Эдип в своих преступлениях, запечатлены в мемуарах Фуше, Сегюра, г-жи де Ремюза (в первом случае собеседником императора выступает сам мемуарист, во втором — генерал Жюно, в третьем — муж мемуаристки); сводку данных см. в: Welschinger. Р. 400-401. О «теории государственного интереса» как оправдании деспотизма и о попытках авторов многих исторических трагедий времен Консульства и Империи оспорить абсолютное главенство интересов государства над личной нравственностью и честью см.: Реизов Б. Г. Между классицизмом и романтизмом. Л., 1962. С. 7-49. В Корнеле Наполеон видел драматурга, который, напротив, неизменно отстаивал интересы государства, и потому ценил его очень высоко. «Если бы он был жив сегодня, я сделал бы его князем», — говорил император на Святой Елене (Las Cases. P. 171; 25-28 февраля 1816 г.). Сталь всю жизнь полемизировала с «макиавеллистами», «рассудительными варварами, бестрепетно приносящими в жертву тому, что они полагают счастьем большинства, жизнь многих тысяч людей» (О литературе. С. 332). В ОГ она посвятила особую главу (ч. 3, гл. 13) «Морали, основанной на национальном интересе»; здесь, опираясь на авторитет Канта и Ж.-Ж. Руссо, убежденного, что «непозволительно добиваться даже самых благотворных перемен в жизни нации ценою крови одного невинного человека» (DA. Т. 2. Р. 189), она утверждает, что «если личности добродетельны, когда приносят свои частные интересы в жертву интересу общему, правительства, которые суть те же индивиды, также обязаны жертвовать своими личными выгодами закону долга; мораль, пекущаяся только об общественном благе, способна — если не всегда, то хотя бы изредка — приводить государственных мужей к преступлению, меж тем довольно оправдать одно исключение, и нравственности придет конец» (DA. Т. 2. Р. 190). Император и его приближенные прекрасно понимали, что подобные рассуждения ведут к подрыву выстроенного ими общественного механизма; не случайно протест цензуры вызвал следующий пассаж из процитированной выше главы: «Стоит начать ссылаться на обстоятельства, и все будет потеряно; ведь обстоятельства случаются у всех без изъятия. У всякого человека есть или жена, или дети, или племянники, о которых необходимо позаботиться; одни полны сил, другие мечтают занять себя, третьи не желают таить под спудом таланты — и все это вынуждает их искать мест, дающих либо деньги, либо власть. Разве не надоели нам эти отговорки, которые мы во множестве слышали во времена Революции? Отовсюду раздавались жалобы людей, которых, если верить им, заставили проститься с вожделенным покоем, с бесценной жизнью в лоне семьи, а между тем очень скоро выяснялось, что люди эти дни и ночи напролет только тем и занимались, что умоляли принудить их к занятию делами общественными, хотя дела эти превосходно обошлись бы без них» (Ibid. Р. 191-192).
395 Решение об аресте герцога Энгиенского Наполеон принял 10 марта, на следующий день после ареста Жоржа Кадудаля (см. примеч. 369); именно тогда он отдал военному министру Бертье приказ захватить герцога (см.: Welschinger. Р. 107). Наполеон вплоть до последних дней жизни считал, что, приказав расстрелять герцога Энгиенского, поступил совершенно правильно. На Святой Елене он излагал Лас Казу свои аргументы следующим образом: «...я всего лишь прибегнул к самообороне. Герцог и его единомышленники мечтали лишить меня жизни; я мог ждать нападения с любой стороны, каждую минуту; духовые ружья, адские машины, заговоры, засады — все было против меня. Мне это надоело, и я воспользовался случаем навести страх на всех на них, включая тех, кто находился в Лондоне. Я своей цели добился: с того дня заговоры прекратились. Кто же посмел бы меня за это упрекнуть? Неужели я не имел права ответить врагам, которые, находясь от меня в полутора сотнях лье, ежедневно наносили мне смертельные удары [...], их же оружием? Разве человек здравомыслящий может меня за это осудить?» (Las Cases. Р. 588; 20 ноября 1816 г.). Иначе говоря, всю вину за смерть герцога Энгиенского Наполеон возлагал на тех, кто покушался на его, Наполеона, жизнь.
396 В одной из записных книжек (DAE-1996. Р. 443) автором этой реплики назван якобинец Кюре, сам бывший членом Конвента (см. о нем примеч. 422). Ср. у г-жи де Ремюза ссылку на рассказ ее мужа о том, как после казни герцога Энгиенского «вожди якобинцев говорили друг другу о Бонапарте: “Теперь и он с нами заодно”» (Rémusat. Т. 1. Р. 326).
