– Она очень любила дальний участок и старый гниющий дом, пока мы их не продали. И, скажу тебе честно, об этом я жалею.
– О том, что продали сенокос?
Лиззи кивнула и задумчиво отпила похожего на керосин напитка прямо из горла. (Мой стакан стоял нетронутым; одного запаха хватало, чтобы опалить мне брови.)
– Деньгам-то мы были рады, скрывать не стану, но этот человек из большого города добра нам не принес. И с участком он ничего не сделал, только снес старый дом и оставил гнить. И с тех пор Ади перестала туда ходить. Мне всегда казалось, будто мы ее чем-то обидели.
Я подумала, не сказать ли ей, что она продала участок кому-то из членов зловещего Общества, закрыла дверь между двумя влюбленными подростками и обрекла их на долгие странствия.
– Зато у вас, по крайней мере, нет соседей, – попыталась утешить я.
Лиззи презрительно усмехнулась.
– Сделать-то он ничего не сделал, но продолжает приезжать примерно раз в десять лет. Говорит, проверяет свою недвижимость, ха! В прошлый раз – в девятьсот втором? или первом? – он имел наглость заявиться ко мне на порог и спросить, не видела ли я каких-нибудь подозрительных личностей поблизости. Мол, на его участке творится что-то странное. Я ответила, нет, сэр, и добавила, что человек, у которого есть средства на дорогущие золотые часы и краску для волос – потому что он, знаешь ли, ни капельки не постарел с тех пор, как мы с ним подписали договор, – мог бы найти деньги, чтобы поставить забор, если его так заботит этот проклятущий участок, а не приставать к старым женщинам. – Она сделала еще глоток из коричневого графина и продолжила ворчать себе под нос, жалуясь на богачей, молодежь, досужих нахалов, янки и иностранцев.
Я уже не слушала. Что-то в ее рассказе встревожило меня, кольнуло, будто репейник, застрявший в вате. Вопрос уже начал складываться у меня в голове, поднимаясь на поверхность…
– Да и к черту их всех, вот что я скажу, – подвела итог Лиззи. Она закрыла крышечкой свое пойло. – Пора спать, дитя мое. Ты можешь лечь наверху, а я нынче прямо здесь и сплю. – Она помолчала, жесткая линия ее рта смягчилась. – Ложись-ка ты на кровать у окна, с северной стороны. Мы все думали ее выкинуть, как поняли, что она не вернется, но как-то руки не дошли.
– Спасибо, бабушка Лиззи.
Я была уже на второй ступеньке, когда она добавила:
– Завтра, может, расскажешь мне, как цветная девочка со шрамами и злой собакой оказалась у меня на пороге. И почему ты так долго не приходила, черт возьми.
– Да, мэм.
Я заснула на маминой кровати. Под боком сопел Бад, пахло пылью, а в голове у меня все маячил незаданный вопрос.
Мне приснился кошмар про синюю Дверь. Ко мне опять кто-то тянулся, но теперь это были не белые паучьи лапы, а знакомые руки с толстыми пальцами – руки мистера Локка, которые хватали меня за горло.
Я проснулась от того, что Бад ткнулся носом мне под подбородок. Зеленоватый солнечный свет проникал сквозь заросшее плющом окно. Какое-то время я просто лежала, гладя собачьи уши и дожидаясь, пока сердце перестанет так бешено колотиться.
Комната напоминала выставку в каком-нибудь убогом провинциальном музее. На комоде лежала расческа с жесткой щетиной, в которой застряли несколько белых волосков. Там же стоял дагеротип в рамке, изображающий солдата-повстанца с маленьким подбородком; несколько детских сокровищ (кусочек пирита, сломанный компас, камешек с торчащими из него желтовато-белыми окаменелостями, заплесневевшая шелковая лента) лежали в ряд на подоконнике.
Таков был весь мир моей мамы, пока она не убежала из дома в поисках других. Сюда она направлялась, когда погибла, в этот жалкий домишко, пропитанный запахом старухи и жареного бекона. Ее дом.
Был ли у меня дом, куда я могла бы вернуться? Я подумала об особняке Локка – не о дурацких пышных гостиных и краденых сокровищах, а о своем любимом бугристом кресле. О маленьком круглом окне, из которого я могла наблюдать за грозами над озером. О том, как лестничные пролеты все время пахли пчелиным воском и апельсиновым маслом.
У меня был дом. Просто я не могла туда вернуться. Яблочко от яблоньки…
Судя по всему, Лиззи завтракала только ужасно горьким кофе, сваренным и процеженным через почерневшую тряпочку. Я никогда не пыталась выпить цианистый калий, но в тот момент мне показалось, что ощущение было бы примерно такое же: горячая жидкость, обжигающая твои внутренности.
– Ну что ж, послушаем, – сказала Лиззи и устало махнула мне рукой, мол, валяй.
И я рассказала ей, как непонятного цвета девочка оказалась на ее пороге через двадцать с лишним лет после того, как ее племянница исчезла.
